Андрес Сеговия. Автобиография. 
«Я нашел гитару почти в застое - несмотря на благородные усилия Сора, Тарреги, Льобета и др. - и возвел ее до высочайшего уровня музыкального жанра».
Так пишет Андерс Сеговия - пионер, крестоносец и знаток классической гитары - на первых страницах своей биографии. Этот труд предпринят частично в надежде, что рассказ о его первых попытках «сможет помочь молодым студентам преодолеть моменты упадка духа и неоправданного отчаяния».
Родившись в Линаресе - Андалузия - Сеговия провел первые годы своей жизни в Хаэне, «где ветер гудит с такой силой, что заставляет мелодично звенеть колокола кафедрального собора». Музыка была неотъемлемой частью его существования и он вспоминает насколько сильно было его чувство, когда однажды его дядя бренчал на воображаемой гитаре и заставлял его отбивать ритм. «Это было первое музыкальное зерно, запавшее мне в душу, и оно развилось со временем в сильнейшую и самую ценную награду в моей жизни».
Вскоре после этого на вилле одного испанского полковника он впервые услышал звуки, которые фламенrисты называют «прекрасная гитара», классическую музыку в форме прелюда Таррега и в этот момент в нем вспыхнула страсть к музыке. С этого дня начинается его самообразование. Его преданность гитаре - «нежной девушке» в несчастье, «Золушке среди всех концертных инструментов» - была безгранична: весь остаток его жизни должен быть посвящен тому, чтобы заставить гитару петь. «Музыка является быстрым ткачом глубинных чувств», - пишет Сеговия, - и эти чувства окрашивают и оттеняют его мемуары.
Восстанавливая картину великолепного испанского ландшафта - апрельские рощи Валенсии, арабские памятники Гранады, города Мадрид и Кордова - и атмосферы умственной и культурной жизни Испании начала двадцатых годов нашего столетия, Сеговия рисует нам Испанию первых 37 лет своей жизни. Таррега, Льобет, Итурби, Рахманинов, королева Испании Виктория /перед которой бедность заставила молодого артиста играть одетым во взятое на время платье/ - фигуры, которые дополняют эти страницы, равно как и места действия от гостиных и «тертулиас» днем, где собирались артисты и литераторы /кафе и задние комнаты/ - до самого королевского дворца и типичной кордовской таверны, в которой Сеговия однажды умолчав о том, кто он сам, отрекомендовал своего приятеля как маэстро, но пытаясь побороть свою «собственную» застенчивость начав играть сам. «Иисус, как же должен играть учитель!» - было все, что мог произнести охваченный благоговением слушатель, когда «ученик» блестяще провел выступление.
Здесь, кроме того, дается портрет молодого артиста, сохранившего мудрость, юмор, честность и страстную преданность своему делу, несмотря на лишения, презрительное отношение и традиционные доводы завистников, которые насмехались над его «бесполезными усилиями изменить гитару».
Книга повествует о принятом им предложении совершить «первый полет» - отправиться в турне по Испании и о его триумфальном концерте в мадридском Театре де ля Комедия. И так как музыка действительно является ткачом глубинных чувств, то вполне понятно, что 1-й том заканчивается заключительной сагой о романтическом эпизоде - тайной переписке и прощании Сеговии со своей возлюбленной в Кадисе, перед самым его отплытием в турне по Южной Америке.
Рассказанные с теплотой, любовью, всегда с величайшим эстетическим чувством, после прекрасных лирических описаний, эти вспоминания могут доставить удовольствие не только любителям музыки, но и всем тем, кто понимает и разделяет страстное увлечение артиста.
Теперь, на 88-м году жизни, маэстро сделал миру еще один подарок: «Сеговия: автобиография».
Андрес Сеговия
Автобиография 
1893-1980 годы.
Моему сыну Карлосу Андресу этот урок преданности и упорства.

ВСТУПЛЕНИЕ. ПРЕДДВЕРИЕ.
Возможно читатель пропустит это краткое вступление, как излишнее, т.к. бросив взгляд на любую страницу моих воспоминаний, он или она поймут то, что я намерен сказать им, а именно: эта книга написана тем, кто не имел счастья получить систематического образования: мной самим. Я самоучка. Мои скудные знания являются результатом глубокого и постоянного чтения, без всякой системы.
В наши дни для многих является обычным, независимо от их профессии - футболистов, тореро, импресарио, даже преступников - публиковать автобиографии, подписанные ими самими, но написанные кем-то другим. В этом случае нанимаются опытные мастера, которые работают анонимно, за вознаграждение. Мне бы и в голову не пришло использовать наемное перо. Я предпочитаю использовать свое собственное и рассказать своими собственными словами. Таким образом, вместо эрудиции и писательского мастерства, читатель найдет в этой истории большую достоверность.
Это первая автобиографическая книга, которая может оказаться более объемной, чем художественной, как я часто говорю. Временами я даже пугаюсь, что начал этот тяжкий труд несколько поздно: задача может оказаться выше моих сил, которые к этому времени значительно ослаблены продолжительностью и объемом моей работы и как дань - уходящие годы.
И все же я бодро встречаю этот вызов, счастливый при мысли, что итог моей трудной карьеры, с ее примерами огромного терпения и упорной воли, сможет помочь молодым студентам преодолеть моменты упадка духа и неоправданного отчаяния. Я расскажу о пути, пройденном мною с ранней юности, когда зачастую я вынужден был преодолевать, а не входить, тяжелые препятствия. Однако, ласковый свет моей счастливой звезды никогда не переставал направлять мои поступки и помог мне избегать глубоких срывов и длительных отступлений на пути к достижению цели, которую я себе наметил.
Здесь, к тому же, имеются вожжи в моей борьбе. Я нашел гитару почти в застое - несмотря на благородные учения Сора, Тарреги, Льобета и других - и возвел ее до высочайшего уровня музыкального жанра. Несмотря на то, что когда то недоставало специального и подходящего для нее репертуара, в настоящее время для нее написано, а также пишется замечательными композиторами поразительно большое количество произведений. Консерватории и музыкальные школы в прошлом не открывали у себя классов для студентов этого прекрасного инструмента. В наши дни гитара является предметом изучения и поощрения в высших учебных музыкальных заведениях Парижа, Лондона, Вены, Милана, Рима и главных городов Северной и Южной Америки. Вчера гитара привлекала только небольшую аудиторию, состоящую в основном из любителей, интересующихся самим инструментом, а не музыкой. Сегодня крупнейшие концертные залы не вмещают многочисленную публику, причем, увлечение гитарой является не данью моде, а серьезным интересом, растущим и усугубляющимся из года в год.
Но более всего меня радует тот факт, что при моем участии или без него, гитара продолжает выходить на первое место. Мои студенты теперь сами преподаватели, и их ученики - мои, так сказать, школьные внуки - придают новый смысл этому поэтическому инструменту. Эрнест Ренан, французский филолог, говорил - я цитирую его мысль, а не слова - что отдал бы десять лет жизни, чтобы увидеть заголовки книг, которые дети будут брать в школу к концу столетия. Я также отдал бы многое, чтобы получить возможность увидеть каталог произведений, написанных для гитары к концу века и узнать, не изменится ли сама гитара и какое место она займет к тому времени.
Клеветники? Гитара до сих пор еще имеет их, несмотря на сражение, которое она выиграла в наиболее уточенных академических сферах. Разумнее пренебречь такими пращами и стрелами, которые не способны ранить.
Я, например, твердо придерживаюсь своего мнения и, находясь в полетах, турне, концертных залах и вне их, продолжая аранжировать новые и старые произведения. А ... мне скоро восемьдесят три.
«Упорная работа, - сказал один мудрец - есть способ самоубийства для сильного человека».
Теперь о другом. Когда читатель минует преддверие этих воспоминаний, то он или она заметит, что на страницах нет ничего непристойного. Мне было бы очень неприятно прибегнуть к такому способу, чтобы повысить коммерческую стоимость этой книги. Кроме того я никогда не считал себя Дон-Жуаном. Я относился к женщинам лучше, чем они относились ко мне; иными словами: это я был покорен их обаянием. Выставлять напоказ интимные отношения некрасиво и грубо по отношению к женщинам и девушкам, которые испытывали некоторое время радость в нашем прошлом - тем более, что любая из них оказывала длительное влияние на нашу жизнь.
Довольно. Я горжусь хотя бы тем, что отважно и неустанно трудился над раскрытием утонченной красоты гитары, над завоеванием для нее любви миллионов в передовом мире.
Андрес Сеговия
ГЛАВА 1.
Я родился в Линаресе, Андалузия. Хотя город этот не самый живописный, он несомненно, является самым процветающим в богатой стороне, знаменитой с незапамятных времен своими серебряными и свинцовыми рудниками. В настоящее время провинция славится плодородной почвой, на которой растут превосходные овощи, великолепные фрукты и вкусные маслины.
Спустя несколько недель после моего рождения в 1893 году мои родители вернулись в родной город. Ветер там дует с такой силой, что заставляет мелодично звенеть колокола кафедрального собора. Такой ветер, вероятно, подействовал на мои слабые легкие и родители, не желая быть обвиненные в том, что отправили мою душу на небеса, окрестили меня, находящегося при смерти. «Однако, - любили они вспоминать позднее, - он оказался достаточно сильным, чтобы выплюнуть маленькие крупинки, которые священник сунул ему в рот. Это было хорошее предзнаменование».
Я провел первые годы моей жизни в Хаэне, годы, которые я уже не помню, но я хорошо запомнил печальный день, когда мои родители оставили меня на попечение дядюшке Эдуардо и тетушке Мариа. У них не было собственных детей; жили они в Вилья-Карильо. Я был оторван от материнской колыбели и горько плакал. Желая развлечь меня, мой дядюшка, бородатый, совершенно беззубый, садился передо мной и, делая вид, что наигрывает на гитаре, которую якобы держит в руках, пел:
	Чтобы играть на гитаре
		Бам!
	Тебе не нужна «наука»
		Бам!
	Только сильная рука
		Бам!
	И упорство
		Бам!
Он повторял песенку снова и снова, пока я не успокаивался и не начинал смеяться вместе с ним. Держа мою маленькую руку, он отбивал ритм при слове «Бам». Это мне доставляло такое большое удовольствие, что даже сегодня, при воспоминании об этом, меня охватывает теплое чувство. Это было первое музыкальное зерно, западшее мне в душу, и оно развилось со временем в сильнейшую и самую ценную награду в моей жизни.
Дядя и тетя вскоре заметили мои ранние наклонности. Мне не было еще и шести лет, когда они взяли мне в учителя Дон Франсиско Ривера, скрипача с отвратительным слухом и негнущимися пальцами. Он ухитрился превратить наши музыкальные занятия в настоящее мученье. При малейшей ошибке в ритме или тональности он щипал меня и заставлял плакать. Я стал бояться учителя и ненавидеть все, что он пытался передать мне. Я чувствовал, что его грубость могла вполне отбить у меня охоту заниматься искусством. Я не мог запомнить уроков, и он объявлял меня неспособным. «Ни памяти, ни чувства ритма», - был его приговор. Это не убедило дядю, но, обладая здравым смыслом, он тактично освободил меня от этих бесплодных занятий.
Бродячий фламенкист, ушлый и ловкий, остановился в нашем городе. Соседи сказали отцу, что Дон Эдуардо, мой дядя, послушает его игру и даже может опустить несколько монет в его карманы. В пору своей молодости мой дядюшка очень любил танцы, музыку и песни фламенко, он потратил большую часть своего состояния на это типичное для таверны времяпрепровождение, обычно в качестве хозяина для своих приятелей; остальное пошло на карточные проигрыши. Однако, мы не нуждались.
Гитарист достал свою разбитую гитару, пощелкал здесь, подкрутил там, надел струны и перекинул веревку, привязанную к грифу, через шею. Он попросил глоток вина, чтобы преодолеть свою «робость» и что сделало его пальцы тяжелыми и неуклюжими. При первом прикосновении к струнам я услышал больше шума, чем музыки, и помню, как если бы это было вчера, мой испуг при взрыве звуков, за которыми последовали удары по деке поломанного инструмента. Я стоял очень близко к нему и, подпрыгнув при ударе, упал навзничь. Однако, когда он пощелкал некоторые свои вариации, которые, как он сказал, были из Солеареса, я почувствовал их нутром, как если бы они проникли в каждую пору моего тела.
Сосредоточенное внимание, с которым я следил за его пальцами, должно быть вселило в него надежду обеспечить себе пропитание, без необходимости отправляться снова в путь.
- Хочешь, чтобы я учил тебя? - спросил он.
Я несколько раз кивнул головой. Через полтора месяца я выучил все, что знал этот бедняга - т.е. очень мало.
- У мальчика такие большие способности, что кажется, будто он не учит, а вспоминает то, чему его учат - говорил часто дядя своим друзьям.
Я не понимал, что он хотел этим сказать.
Дядя и тетя решили отвезти меня в Гранаду с намерением дать мне систематическое образование. Мне уже минуло десять лет, когда они определили меня в местный институт, где я вскоре установил дружеские отношения со своими одноклассниками (наиболее умным, приятным и интересным из них был Антонио Галлего Бурин). За стенами института я познакомился с Мигелем Сероном, с которым меня связывала пожизненная дружба. В настоящее время их обоих уже нет в живых.
Из учителей, у которых я занимался, я помню только Теодора Фабраса, Гуасане и господина Гариона. Первый преподавал математику и поражал нас скоростью, с которой писал на доску формулы и решал математические уравнения. Но мы ненавидели его за сарказм и острый язык. Любого, кто не знал урока, он отсылал в конец комнаты, сопровождал ехидными насмешками. Однажды, вкладывая острую колкость в свои слова, он спросил мальчика, который скорее из-за неприлежания чем из-за непонятливости, сидел уже длительное время в конце класса:
- Тебе не стыдно сидеть так долго на месте для тупиц?
- Я могу хорошо учиться как с этого места, так и с того - ответил мой одноклассник, показывая пальцем на почетное место в другом конце класса. - Уроки я знаю - добавил он - но, когда вы меня спрашиваете, я забываю ответ.
- Вон из класса немедленно, - заорал учитель, перекрикивая своим голосом наш смех. Мальчик собрал учебники и, свистнув, покинул класс.
Профессор Гариона был не только старым и больным, но и глупым в придачу. Его уроки географии превращались в развлечение для нас, учеников. Зная, что он плохо слышит, мы своими ответами на его вопросы вызывали взрывы смеха у всего класса. Игра заключалась в том, чтобы дать как можно более неправильный ответ на его вопрос.
- Где берет начало река Гуадиана и где она кончается?
- В Лако Ильхана и кончается в Мексиканском заливе.
- Громче, громче!
- В Казоле и впадает в Санлукар де Баррамеда.
В конце концов он получал правильный ответ. Мы не хотели очень раздражать его. В глубине души мы любили и уважали его. Его мягкое и снисходительное отношение к нашим школьным проделкам завоевали ему нашу симпатию. Иногда, когда мы уж очень выводили его из терпения, он сердито кричал:
- К порядку, к порядку! Я провалю вас всех на экзамене. 
И мы затихали не столько из-за боязни, что он исполнит свою угрозу, сколько из-за уважения и расположения к нему.
Крики и хохот особенно усиливались после занятий, когда звенел звонок, возвещая о нашей свободе. Через дверь прихожей мы с шумом высыпали на тихую, солнечную улицу и , протягивая наши пени хромому одноглазому продавцу вафель, пытали счастье на колесе его рулетки. Благодаря ловкости рук старого человека число вафель, которые нам удавалось выиграть, никогда не превышало четырех. Иногда мы шли к одной из боковых дверей кафедрального собора, где стояла цыганка и продавала груши. Она раскладывала перед собой маленькие кучки из восьми или десяти штук этих восхитительных фруктов.
Только одно пенни! - кричала она.
Однажды Мигель Серон взял меня в мастерскую гитар Бенито Фуррер, человека с большой жирной шишкой на макушке. Как я узнал много позднее, он был прекрасным мастером, но он так беден, что не мог покупать хорошую древесину. Соответственно страдала его работа. Я стоял пораженный чудесами, которые видел. Мои глаза не уставали любоваться рядом новых, блестящих гитар, висящих перед мной, прекрасных по форме и цвету.
Мигель сделал мне следующее предложение: он купит для меня одну из этих гитар, а я постепенно буду выплачивать ему из моих карманных денег, которые дядюшка давал мне на лакомства и кино. Кроме того, я должен буду давать ему ежедневные уроки и рассказывать все, что я знаю о гитаре.
Дядя с тетей скоро заметили, что я забросил свои книги и, вместо учения, провожу все время с гитарой.
- Андросито, - бранил меня дядя, - если ты не будешь учиться, ты провалишь этот семестр и должен будешь начать его сначала. Мы не в состоянии платить за него дважды. Ты должен что-то сделать со своим увлечением гитарой, мальчик, или это сделаю я. Я готов испортить инструмент и решить эту проблему раз и навсегда.
Испуганный тем, что дядя может выполнить свою угрозу, я обратился к Мигель, который, к огромной радости моих родных, забрал гитару. Мир снова восстановился в нашем доме, когда предмет, отвлекающий меня от школьных занятий, был удален.
Семья, жившая в вилле по соседству с нами, часто обменивалась визитами с моими родными. Она состояла из пожилой четы и двух дочерей, не слишком молодых, но все еще привлекательных. Младшая Элоиза заметила мой унылый вид и, узнав причину, уговорила своих родителей тайком поддержать мое увлечение гитарой. Так как они любили слушать игру, они согласились с тем, что я пообещаю хорошо учиться. Они предоставили в мое пользование маленькую комнатку, примыкавшую к задней части их дома и я хранил там свою гитару, после того, как получил ее обратно от Мигеля. Почти ежедневно я просил разрешения у дядюшки пойти заниматься в сад наших соседей, говоря, что там более тенистые деревья, чем в нашем. Он всегда соглашался, но, когда по своей доброте разрешал, я удирал, чтобы уединиться в своем маленьком раю. Это было счастливое убежище, где я посвятил себя тренировке пальцев, проигрывая трудные пассажи. Когда, наконец, я мог увидеть результаты моей медленной работы, я отложил гитару и прыгал от радости.
Так как часы летели незаметно, Элоиза взяла на себя обязанность предостерегать меня. Я быстро пробегал глазами учебники, на случай, если дяде вздумается спросить меня уроки, и исчезал домой. Мало-помалу Элоиза начала предупреждать меня все раньше и раньше, и я постепенно начал откладывать мой уход домой. Это был мой первый урок любви. Учительнице было за двадцать, а мне едва исполнилось двенадцать лет.
Вскоре друзья увидели, что моя привязанность к гитаре идет далее фламенко. Как-то раз они взяли меня на виллу полковника Хосе Гаго Паломо, поселившегося в Альбаисин /живописный старый район Гранады/ после возвращения из армии, уже после потери нашей «Антальской жемчужины» Кубы. Там я увидел Габриэля Руиса де Альмодовара, который играл на «прекрасной гитаре», как говорится у фламенкистов, т.е. классические произведения. Для меня было чудесным откровением слушать, как он играет один из прелюдов Таррега, хотя он ошибался довольно часто. Мне хотелось плакать, смеяться, хотелось даже целовать руки человека, который мог извлекать из гитары такие прекрасные звуки. Моя страсть к музыке, казалось, вспыхнула, как пламя. Я был потрясен. Внезапно волна отвращения к народным пьесам, которые я играл до сих пор, охватила меня вместе с бредовой навязчивой идеей - немедленно изучить «такую музыку». Дон Габриаль был так любезен, что сообщил мне и моим друзьям о имеющихся сборниках прелюдов и других произведений, написанных различными композиторами.
С этого дня мы всецело предались поискам в лавках, библиотеках и даже в частных домах музыкальных произведений, написанных для гитары. Мы нашли кое-какие композиции Аркаса, Сора и Джулиани в бедных и зачастую истрепанных изданиях. Но как их прочесть? Мои знания музыки были элементарны. Однако, кое-что от бесплодных уроков, которые давал мне угрюмый скрипач из Виллакаррилло все еще сохранились в моей памяти. Я немедля достал сборник гамм и соответствующую им теорию музыки, которая помогла мне вспомнить основы, т.е. тональности, интервалы, длительности нот и их расположение на нотном стане. Только с годами я овладел гаммами во всех тональностях и в разных ритмических рисунках.
Мои друзья раскопали всевозможные руководства по игре на гитаре, благодаря которым я мог находить ноты на инструменте. Изучение сольфеджио было геркулесовой работой. Все же я мало-помалу продвигался вперед. Оказалось, что медленный прогресс стимулирует и укрепляет желание преодолеть отчаяние и усталость.
Таким образом я начал свое самообразование. С этого времени я должен стать своим собственным учителем и учеником, которые находились в столь длительном и тесном содружестве, что вплоть до нынешнего дня все мои наиболее сложные и болезненные вопросы разрешались благополучно только при укреплении этой связи. Действительно, ввиду неутомимой жажды знаний, с которой ученик досаждал учителю, этот последний, казалось, мог предложить только сплошное невежество. В конце концов каждый прощал и понимал другого. 
Читатель может удивиться почему я, вместо моего самостоятельного обучения, не стал заниматься с учителем. Ответ очень прост. Дядя не мог выделить ни пени, хотя гонорар учителя был очень низким. Кроме того, моя семья не позволила оставить школу для того, чтобы учиться играть на инструменте, не относящимся к числу тех, которые обычно звучат в концертных залах - рояль, скрипка, виолончель. Что касается этих инструментов, то они скорее отталкивали, чем притягивали меня к себе из-за посредственности профессионалов-исполнителей, с которыми мне приходилось сталкиваться. Скрипачи и виолончелисты, которых я слышал в Гранаде в то время, казалось извлекали на скрипке кошачий визг, а из виолончели астматические вздохи. Рояль, из-за непонятного для меня педалей и громкости, казался подобным «прямоугольному чудовищу, которое можно заставить кричать, копаясь у него в зубах», как выразился один мой друг (!).
Но даже в руках простого народа гитара сохраняет прекрасный жалобный и поэтический звук, который не может сравниться со звуком других инструментов, струнных или клавишных, за исключением органа.
Я был захвачен жизнью ради гитары. Со всей преданностью я был верен ей всю жизнь. Верен только гитаре.
С таинством смерти я прикоснулся в первый раз, когда умер мой дядя. До сих пор помню его лицо, слабо освещенное последним лучом жизни. Он увидел меня, входящего в комнату, или, скорее, услышал мой отчаянный вопль: - «Дядя Эдуардо», - вырвавшийся из самых глубин моего существа и которым я хотел вернуть его к жизни. Я зарылся лицом в его руки и плакал, а он пытался утешить меня едва слышным голосом. Я мог с трудом разобрать его слова: «Это ничего, мальчик, ничего. Это скоро кончится».
Так и было. Он скончался через несколько часов. Я до сих пор чту его память. Если доброта может учить, то он был прекрасным учителем. Я многое почерпнул из его примеров и советов: примеры всегда с нами, совет своевременно. Он никогда не был строг со мною. Единственное наказание, которому я подвергался когда либо - за что, я не могу вспомнить - состоял в том, что он привязывал меня ниткой к столбику кровати.
- Небеса помогут тебе, если ты постараешься убежать, - говорил он.
Моя тетушка часто испытывала его терпение, придавая много значения маленьким домашним неурядицам или моим шалостям. Будучи недовольной чем-нибудь, она легко могла разразиться слезами. Слова, которыми дядя обычно успокаивал ее, всегда были смягчающими, любящими и соответствовали случаю. Чтобы заставить нас образумиться, он цитировал старую пословицу: Если ваши несчастья не могут быть устранены, зачем выражать недовольство? Если они могут быть устранены, зачем выражать недовольство?
Он, обычно заканчивал свой мягкий выговор какой-нибудь шуткой.
- Андросито не слушает меня - жаловалась тетушка- Каждый вечер я прошу его прекратить бренчание. Он знает, как это раздражает меня, но упорно продолжает бренчать. Он не слушает меня, он не желает слушать меня:
- Милая моя, -говорил ей дядя - Прикажи ему бренчать и увидишь, как он сразу послушает тебя.
Бабушка, тетя и я, чтобы скоротать расходы, переехали на другую виллу, недалеко от Рлаза де зон Николис. Мое окно выходило прямо на Альгамбра и справа от нее я мог видеть часть Гранады.
Гранада! Если в Линаресе я появился на свет, то в Гранаде мои глаза открылись на красоту жизни и искусства. Изящество и мощь этого арабского памятника архитектуры, самого знаменитого во всем созданном этой цивилизацией, усиливается великолепием окружающей природы - то вздымающейся цепью могущественных гор, то лениво растекающейся многоцветной, расплавленной массой его равнин.
Расположенная по соседству Сьерра-Невада стоит стражем над Гранадой и посылает вино со своих вершин освежающие бризы, как бы желая умерить жар солнца. Реки, ручьи и небольшие потоки стекают, унося воду от таяния снегов. Арабы прекрасно знали, как использовать это жидкое сокровище не только для полива почвы, но и для того, чтобы дать городу лепечущую душу, «эту скрытую, плачущую воду», как сказал поэт. Многие часы моей юности я провел в мечтательных раздумьях, слушая журчание потоков Эль Воскуе в созвучии с шелестом старых деревьев и страстным пением соловьев.
Среди книг Эдуардо я нашел одну прекрасную – «Гранада ля Белла» Ангеля Ганивета. Я поглотил ее за один присест и рассказал Мигелю Серону об этой изящной прозе. Мигель взял меня с собой к одному своему другу, близкому родственнику Ганивета. Я был в таком восторге от книги, что семья полюбила меня сразу. Дочь Энкарнасьон являла собой прототип молодой андалузской женщины: изящная, красивая, веселая и живая. Когда она смотрела на своего собеседника, то полуприкрывала веки с длинными ресницами и испускала из глаз неотразимые стрелы.
Я был весьма удивлен, когда ее отец обратился к ней с просьбой сыграть на гитаре. Он сыграла фламенко Гранамна. Ее маленькие пальчики были проворными, но слабыми; звук металлический, как будто бы она ударила по струнам чем то острым. Но движения ее рук - покачивание и удар правой, ласкающее левой - были очаровательны. С ее девическими линиями гитара в ее руках была похожа на маленькую девочку. Это была картина, достойная кисти Гойя.
Их удивление было не меньше моего, когда я, выслушал ее с удовольствием, взял гитару в свои руки. Я сыграл «Арабское каприччо», которое в то время было «пиес де резистанс» /основное - фр./ моего репертуара и выбрано специально для того, чтобы затронуть чувствительные струны женского сердца. Эта легкая вещь, живая и печальная, возымела свое действие. Она проложила мгновенную связь между сердцем Энкарнасьон и моим. Музыка является наиболее быстрым ткачом глубоких чувств. Вечером, когда мы уходили, я пожал ей руку несколько крепче, чем того требовало обычное пожатие. Я ждал. Горячая струя пробежала по моей руке, когда я почувствовал ее нежное пожатие в ответ на мое. С этого момента я поклялся в еще большей преданности писателю Ганивету.
Наш роман не прошел незамеченным для тревожных глаз матери Энкарнасьон, но разница в наших годах давала ей возможность надеяться, что ничего серьезного произойти не может.
Первые слова, предсказывавшие мое будущее, как артиста, исходили из сердца Энкарнасьон и, хотя я не верил в ее счастливое предсказание, я любил выслушивать его из ее губ. Я всегда слышал таинственные предсказания моей судьбы из женских уст.
Она была на восемь лет старше меня и перспектива ее увядания с возрастом, в то время, как я буду в расцвете жизненных сил, всегда беспокоила ее. Это вызывало частые грозы в небесах нашей любви со сверкающими молниями гнева, угрозами и потоками слез.
Я смеялся и уверял ее: - Ты всегда будешь молодой и красивой.
- Ты всегда высмеиваешь мое несчастное будущее - отвечала она раздраженно.
Наши встречи продолжались два года. Вскоре Энкарнасьон пришлось столкнуться с материальными затруднениями своей семьи. Наше знакомство прекратилось. Ее отец умер и небольшое поместье, которое он оставил, могло обеспечить семью только на очень короткое время. Единственным спасением могло стать только замужество Энкарнасьон с состоятельным поклонником, который ухаживал за ней длительное время.
За три дня до ее свадьбы я сыграл ей прощальную серенаду. Спустя некоторое время я сидел у решетки ее окна, играя пьесы, в которых грусть и упреки могли наиболее хорошо передать мое душевное состояние. Вдруг мне показалось, что я вижу движущуюся тень за стеклом ее окна и, когда я притаился, ожидая увидеть нежное, светлое личико Энкарнасьон, фигура заспанного человека появилась в окне соседнего дома. Не подозревая о настроении и смысле моей музыки, он крикнул: 
- Ради всего святого, перестаньте настраивать гитару и сыграйте что-нибудь веселое!
Со дня смерти дяди гитара стала занимать все большую часть моего времени и мои учебники совсем заброшены. Моя бедная тетушка, на грани отчаяния, что я останусь в будущем без бенефицио, без профессии.
- Он проводит свой день, перебирая струны гитары тики-тик-тик - сообщала она соседям. - Этого достаточно, чтобы свести меня с ума. Если он музыку любит сильнее, чем карьеру, которую мой бедный Эдуардо предназначил ему, почему он не займется скрипкой, как его учитель в Вилльякарилльо, или роялем? А что говорят об этом знаменитом германском пианисте, который недавно дал концерт в Гранаде? Какой гитарист стал когда-либо знаменитым ... за пределами таверны?
Недовольство моей тетушки волновало меня. Я знал, что я причина его, даже соглашался с тем, что она говорила. Но моя страсть было сильнее мой любви к ней, сильнее, чем мои лучшие намерения и побуждения. Мысль посвятить свою жизнь, как профессионала, гитаре, принимала еще не совсем ясные очертания в моем сознании.
В моем страстном желании посвятить себя гитаре не было ни скрытых мотивов, ни практических соображений. Я не заботился ни о славе, ни о том, смогу ли я зарабатывать в будущем тем, что является на сегодняшний день моей работой.
ГЛАВА 2.
Через несколько дней после свадьбы Энкарнасьон я оставил Гранаду и вернулся в материнский дом в Кордове.
Я был воспитан моим дядей Эдуардо и, когда внезапно оказался лицом к лицу с укладами материнской семьи, столкновение было неизбежно. Мой брат и я не смогли ужиться, и мирное совместное существование оказалось невозможным.
Я решил снять маленькую комнату на Плаца Майор: обстановка состояла из кровати, стола и двух стульев.
Я перенес туда мою гитару, ноты, книги и обрел, наконец, тишину и покой, необходимые для моей работы.
В скором времени я приобрел в Кордове новых друзей. Фермин Гарридо, известный в Гранаде врач, написал обо мне своему родственнику Томасу, любителю-гитаристу и ревностному хранителю рукописей и изданий Тарреги и других композиторов.
Он великодушно предоставил мне свою коллекцию и, благодаря ему, я смог расширить свой репертуар. Это, в свою очередь, повлекло за собой новые проблемы, связанные с моей недостаточной подготовкой.
Из каждого трудного пассажа я извлекал новые знания и усложнял его для того, чтобы создать усовершенствованные упражнения. Это, в свою очередь, помогло мне преодолеть более обобщенные проблемы.
Устав от работы, я выходил из дома и бродил по городу, наслаждаясь его красотой. Жизнь, казалось, создала для себя в Кордове безмятежное убежище. Все было мирно, поэтично и мудро.
Исключая главной улицы, все остальные были узкие и кривые. Дома наклонялись один к другому подобно старухам, помогающим друг другу выдержать тяжесть столетий. Зачастую сквозь железные решетки дверных проемов мне удавалось увидеть мельком эти незабываемые внутренние дворики Кордовы, полные растений, цветов, фонтанов и птичьего пения, прелестные маленькие сады Рая, временами даже населенные гуриями, обещанными пророком своим верующим.
В наши дни, как и в дни Сенека, жители Кордовы говорят кратко и выразительно. Около двух тысяч лет тому назад истинного кордовца посетил молодой римлянин, который очень много говорил о себе. Андалузский патриций остановил его повелительным жестом:
- Молчите, молодой человек. Я хочу узнать вас.
В свою очередь, известного кордовского тореро Гуэррита однажды неосторожно спросили: - Кто по-вашему лучший тореро?
- Я лучший тореро. После меня пустое место. После пустого места Лагартийо - ответил он многозначительно, называя имя своего ближайшего соперника.
Не могу вспомнить, кто из моих друзей первым привел меня в дом Монсеррат. В семье были три сестры: Эльвира, Рафаэла и Лаура, ни декресчендо в соответствии с возрастом. Старшая училась играть на рояле под руководством своей сестры. Музыка не побудила в ней практических или эмоциональных чувств, хотя она сама была способна вызвать эти чувства в сердцах тех, кто пристально глядел в ее глубокие зеленые глаза, сверкающие таинственным блеском. Ее губы всегда готовы улыбаться, образуя ямочки на щеках.
Благодаря Лауре я начал понимать, какие дисциплины необходимы для изучения такого большого и сложного инструмента, как рояль. Внимательно следил я за движением ее пальцев, за их независимостью, силой и беглостью. Придя обратно в свою комнату, я пытался применить свои наблюдения к гитаре. С неописуемой радостью я обнаружил, что система, которую я разработал, помогла мне увеличить силу, гибкость и беглость моих пальцев. Временами я бывал так взволнован этими успехами, достигнутыми благодаря настойчивости, что делал передышку и благодарил Бога за его помощь.
Я хотел бы указать гитаристам, которые может быть прочтут эти строки, что аппликатура моих немногих диатонических гамм и других упражнений относится к описанному периоду и, хотя они не опубликованы, используются преподавателями и студентами в наши дни. Мне никогда не приходилось менять или видоизменять их с того времени; мой опыт, приобретенный за многие годы тренировок, основан на моих ранних работах. Обладая интуицией и желанием работать в области искусства, каждый может найти непредвиденные возможности для облегчения тернистого пути ученичества.
Другим подарком, полученным из тонких, будто вылепленных пальцев Лауры, были впервые услышанные мной в ее исполнении произведения Бетховена, Шумана, Брамса, Мендельсона. Я до сих пор храню в памяти вечера, когда Лаура разбирала отрывки из произведений этих композиторов. Ее пальцы становились тяжеловатыми в наиболее трудных пассажах и более быстрыми в легких; ее нога часто слишком долго задерживалась на педали и чаще, чем следовало бы, она ошибалась при чтении с листа. Все это, однако, не уменьшало моего упоения музыкой в ее исполнении. Я жаждал ее. Эта музыка будила в моей душе мечты, надежды, желания и одновременно, по непонятной мне причине, радость и печаль. Блестящие глаза Лауры глядели прямо в мои и затуманивались, когда она замечала мое возбуждение. Она знала, что в этот момент причиной моего душевного волнения явилась не ее маленькая, очаровательная особа: - поэтическое таинство музыки волновало тогда меня. Я был молод и пылок; она мила и прекрасна. Мы обручились. Суровый испанский обычай - исчезнувший в наши дни, как если бы он был обут в сапоги-скороходы - не разрешал молодым влюбленным встречаться друг с другом наедине; эти свидания должны были происходить под бдительным оком матери, сестры или какого-либо другого доверенного лица, получившего прозвище «дробовик». Жених и невеста должны были воздерживаться от проявления своих чувств и выражать страсть только глазами и оттенками голоса.
Лаура и я сидели в гостиной, шепча друг другу нежные слова в то время, как Рафаэла читала последние послеобеденные новости в местной газете. Единственное проявление смелости, которое разрешала мне скромная девушка, это взять ее руку и покрыть ее поцелуями, в то время, как ее милостивая сестрица делала вид, что дремлет.
Молодежь наших дней, слишком скоро и слишком просто приходящая к сексуальным удовольствиям, лишает сама себя утонченного наслаждения и неуловимых оттенков эротизма из-за того, что предпочитает «атаковать», вместо того, чтобы «осаждать». Сведение любви к функции, а функции к минимуму, грубо и унизительно для женщины. У госпожи Ламберг есть мудрый совет женщинам ее времени: «Скромность должна присутствовать даже в момент, предназначенный для ее утраты».
В последующие месяцы я добился поразительных успехов. В мои руки попала книга «Учебник гармонии» старого испанского музыканта Хилариона и я мгновенно поглотил ее. После этого проблема самостоятельной работы стала более ясной. Мне не всегда удавалось транспонировать четырехголосные гармонии. Я делал таинственные усилия, чтобы слышать в уме все голоса. Временами я брал гитару и проигрывал каждую ноту поочередно, пытаясь установить внутренним слухом взаимосвязь между ними. Делая это, я подвергал свою память изнурительному напряжению: полностью воспроизвести все предыдущие звуки. Измученный я шел к Лауре и просил ее поиграть на рояле. Удовольствие слышать отчетливые созвучия, которые создавали эти проклятые басы, было само по себе достаточной компенсацией за мой тяжелый труд.
Существенное влияние на мои успехи в то время оказала также дружба с Луисом Серрано. Он был хорошим пианистом, с живым, но недисциплинированным умом, остроумный, любящий шутку. Его отец, круглолицый маленький человек, с астматическим дыханием и с сильным андалузским акцентом, был посредственным органистом и довольно опытным преподавателем гармонии. Луис часто замещал его в его работе в церквях и школах города. Луис также был моим искусным гидом в сложных и чудесных дебрях музыки. Жаждя слышать ее, я часто приходил к нему домой, зная, что не буду помехой в его собственной работе. Вместе с ним мы смогли пробежать «Хорошо Темперированный клавир» и несколько прекрасных хоралов Баха. Его величие ошеломило нас. Он походил на гигантское дерево, с которым какой-то остряк из Хереса, мастерски владевший свойственным видалузцам преувеличением, сказал: «Это дерево такое высокое, что необходимо смотреть на него двоим: когда один устает, приходит другой и продолжает смотреть до тех пор, пока не доберется до верхушки». Гайдна мы находили умным и нежным. Что касается Моцарта, то он был для нас корифеем. Мы возвращались к нему после любого музыкального экскурса, независимо от дальности, чтобы насладиться очарованием необычайного изящества композитора, так созвучного нашей молодости.
Меня глубоко огорчало, что гитара, инструмент, имеющий такие богатые оттенки и особо подходящий для выражения настроения и фантазии композиторов, так нуждается в прекрасных произведениях, подобных тем, о которых говорилось выше. Необходимо заметить, что в сравнении с другими инструментами, гитара является тем же, чем ария в опере или квартет в оркестре. Рояль, который превосходит все другие инструменты по количеству написанных для него произведений, тем не менее наиболее нейтрален. Музыка оседает в нем подобно воде в прозрачном бесцветно-кристаллическом сосуде.
В скрипке смычек дает возможность усилить звуки, придавая им лирическое богатство, душа музыки вибрирует с человеческими акцентами в нижних регистрах, в то время, как в верхних она звучит подобно чудесным сплетениям небесных звуков. Вспомните божественно-переливчатую фразу в Анданте Бетховена концерта для скрипки с оркестром. Более величественной мелодии никогда не было построено на таких обычных гармониях. Оркестр, благодаря разнообразию его инструментов и своему пространственному положению, заставляет нас чувствовать себя свидетелями создания мира звуков, в котором все находится в идеальном порядке, благодаря магической палочке кудесника, стоящего перед ним.
И все же, из-за богатства своего тона, гитара, а я часто говорю это, подобна оркестру, если на него смотреть в перевернутый бинокль маленькому и лирически сплоченному. Через бинокль оркестр выглядит более изящным и сжатым, подобно сотне ароматов в маленьком флаконе.
Один писатель, мой друг, бывало весело говорил: «Гитара является идеальным инструментом для того, чтобы вести разговор с любимой женщиной. Если она обманывает вас, воспользуйтесь виолончелью, чтобы рассказать другу о своей скорби, а если и друг тоже предает вас, обратитесь к органу, чтобы передать Богу о своем горе».
Ограниченный репертуар серьезных произведений для гитары заставил меня искать средства одарить инструмент большими техническими возможностями, проложить более глубокий и широкий путь, по которому могли бы литься мощные потоки музыки. Многое из этого мне предстояло достигнуть несколько позже, освободив гитару от произведений, написанных исключительно гитаристами и сделав ее интересной для хороших композиторов симфонической музыки, не знакомых с техникой гитары.
В доме Луиса я встретил молодого севильца Рафаэля де Монтиса, который жил в Германии и имел счастье учиться игре на рояле у знаменитого Эугенио д’Альберта. Хотя он бесспорно обладал умением и талантом, было очевидно, что ему не хватает терпения, необходимого для того, чтобы заниматься длительной и непрерывной работой. Когда он садился за рояль, то был воплощением каприза. Он никогда не заканчивал пьесу, а порхал, как бабочка, по несвязным пассажам, технически трудным или передающим глубокие чувства больше того, чтобы испробовать их технику, а не оценить их артистическое достоинство. Однако справедливость требует отметить, что его мнение о музыке и музыкантах считалось у нас авторитетным.
Ранним вечером значительную часть времени де Монтис тратил на исправление аппликатуры, синхронности и выразительности в игре Луис, к великому неудовольствию его отца. Г-н Серранто пригласил группу музыкантов и друзей семьи для встречи с г-ном де Монтисом, не зная наперед, как оценит и похвалит ли игру Луис молодой севильский органист. Дело обернулось совсем не так, как того ожидал. Однако, де Монтис не ошибся во мнении о прекрасном артистическом таланте Луиса: 
- Вам необходимо приобрести больше опыта и больше совершенствоваться в технике - сказал он. - В любом случае вы все еще нуждаетесь в хорошем преподавателе.
Пытаясь сгладить неловкость, вызванную резким суждением де Монтиса, отец Луиса указал на меня и сказал:
- Этот молодой человек играет на гитаре настоящую музыку, и добавил шепеляво с двусмысленной улыбкой: - и не менее, чем прелюдии и мазурки Шопена, короткие пьесы Шумана и Мендельсона. Он даже замахивается на Баха!
Понимая намерения своего отца, Луис, который любил меня, ответил с энтузиазмом:
- Эти отдельные пьесы прекрасны для гитары и Андрес играет их с величайшим вкусом.
Без малейшего колебания Луис вошел в свою комнату и принес оттуда гитару. Нет необходимости описывать мое нежелание играть. Я чувствовал себя подавленным и хотел ускользнуть. Компания настаивала и некоторые - не без сарказма. Луис упорствовал из своих хороших побуждений. Г-н Монтис молчал.
Я был достаточно осторожен, чтобы не выбрать какую-либо из пьес, упомянутых отцом Луис, которые не были написаны для рояля и могли подвергнуть меня еще более пренебрежительной оценке, чем та, которая была дана его сыну. Я начал играть с си-минорного этюда Сора. За ним последовала коротенькая прелюдия Таррега и его арпеджио этюд Ля-мажор. Затем я остановился, чтобы перевести дух. Рафаэль де Монтис был приятно удивлен.
- Хорошо, молодой человек, хорошо.
Я полагал, что привыкши к резкому звуку гитары фламенко, ее произвольной аппликатуре и импровизации с металлическим оттенком, де Монтис находился под благоприятным впечатлением мягкого тона нежного голоса гитары, когда она пела мелодично, поддерживаемая логичной гармонией.
- Сыграйте что-либо из пьес, которые упоминал г-н Серрано - попросил он.
Дрожа, едва управляя своими пальцами, я сыграл транскрипцию Таррега - Бурре Баха в си-минор из второй сонаты соло для скрипки. Я окончил и остался недоволен собой.
- Если позволите, я сыграю ее еще раз.
Не дожидаясь ответа, я сыграл все снова и чисто. Рафаэль де Монтис улыбался.
- Играли ли вы когда-нибудь на публике? - спросил он.
О, нет, сударь, - воскликнул я и добавил: -Некоторые друзья просили меня сыграть там в Гранаде в Художественном Центре, и я теперь работаю над программой.
- Поезжайте в Гранаду, а затем приезжайте в Севилью и разыщите меня - сказал он ко всеобщему огромному удивлению.
Слова Рафаэля де Монтиса не давали мне покоя много ночей подряд. За исключением Лауры и Луиса, все те, кто слышал мою игру в Гранаде и Кордове, были людьми, чье музыкальное суждение не было достаточно квалифицированным. Таким образом я был глубоко взволнован, как такая важная персона, эксперт по оценке таланта знаменитых иностранных артистов как г-н де Монтис, благосклонно отозвался о бедном выскочке, каким был я, что особенно ценно, но высказывался пренебрежительно о гитаре, как об инструменте.
Уверенность, на которой должно быть основано свершение, поднималось из самой глубины моего существа.
Мне было шестнадцать или семнадцать лет. Я оставил занятия в средней школе и написал Мигелю Серон, прося его организовать концерт в Художественном Центре Гранады. Концерт был назначен на конец 1909 года, и через день после первого в моей жизни публичного выступления в Нотисьеро Гранадино появилась рецензия, написанная Альберто Альваресом Сьенфуэгесом. Читая ее, я чувствовал себя мировой известностью. Внезапно я решил быть апостолом гитары. И двинулся твердыми большими шагами.
ГЛАВА 3.
Вскоре после моего концерта в Гранаде я вернулся в Кордову и через две недели выезжал в Севилью. Лаура хотела ехать вместе со мной, но осталась, вняв моим неопровержимым доводам и своему здравому смыслу. Для нее целью нашего отъезда была женитьба: нам предстояло пробраться кратчайшим путем в церковь, между тем, как я был обеспокоен тем фактом, что аудитория в Художественном Центре в Гранаде могла состоять в основном из приверженцев гитары и что оказываемый любезный прием не мог быть ничем иным, как выражением симпатии к юноше, которого все знали и которого большинство считали другом; а также дразнил себя мыслью, что встречу холодный прием незнакомой со мной аудитории, реакция которой будет как объективной, так и непосредственной. Помня предложения Рафаэля де Монтиса, молодого севильского пианиста, я уехал в Севилью.
Рафаэль сдержал свое обещание и не пожалел для меня трудов. Он пригласил к себе домой сливки севильского музыкального мира и кое-кого из своего аристократического круга, которые хотя и не очень интересовались музыкой, но были друзьями. Я играл ... Я играл со всем пылом неопытного артиста, страстно желавшего для себя заработать - и в этом случае с таким же успехом для своего инструмента - скорее признание, чем похвалу. Отец Торрес, хормейстер кафедрального собора, «узаконил» мнение всех присутствующих. Они будут содействовать организации публичных и частных концертов, от которых я могу получать некоторый гонорар, в чем я очень нуждался.
Заметно растроганный старый д-р.Санчес Сид, пожизненный поборник и пропагандист гитары, подошел, чтобы поздравить меня. Он выдержал немало жестоких битв за гитару, но не приобрел большого числа единомышленников среди скептически настроенных любителей музыки, которые только из уважения к нему присутствовали на его собраниях. Когда он пытался показать красоту гитары, его пальцы не слушались, и он делал такие непростительные ошибки даже в самых легких пассажах, что его друзья прекращали смеяться над его усилиями и приписывали гитаре пороки, которые возникали исключительно из-за недостатка сноровки в руках доброго доктора.
- Теперь эти неверующие увидят, как я был прав - убеждал он меня. Понизив голос, он продолжал: - У меня болезнь сердца. Если радость, которую я испытал, слушая Вас сегодня вечером, укоротит мою жизнь, то хвала Господу!
Вечеринка в доме Рафаэля де Монтиса кончилась очень поздно. Когда я пошел взять пальто, то нашел приколотую к лацкану гвоздику. Ее приколола Мария, младшая сестра Рафаэль. Это был знак ее одобрения. 
Я скрыл свое удивление, подозревая, что тот, кто сделал это, находится где-то поблизости и оценит мою осторожность.
Во время пребывания в Кордове Рафаэль много рассказывал о своей семье: матери-инвалиде и двух сестрах. Лусита, старшая, была хорошенькая, серьезная, разумная и спокойная, говорил он, тогда как Мария была красавица, веселая, капризная и остроумная. Я подумал о ней, увидев гвоздику.
Когда на следующий день я пришел к ним, Мария сказала:
- Мой брат так много говорил о Вас, что надоел мне и заставил возненавидеть Вас. Поэтому я не хотела сидеть прошлый вечер в гостиной. Я слушала Вас в темноте соседней комнаты.
Следует верить в любовь с первого взгляда. По крайней мере не тратиться даром; это несомненно. Я был сразу же очарован добротой ее лица севильянки, ее непринужденным мелодическим смехом и типичными для андалузски добродушным подшучиванием.
- Смотря на Вас, - задумчиво сказал я, - я как будто вспоминал народную балладу, которая могла быть написана под влиянием Ваших чар.
- Правда? Ну что же, я хочу послушать ее.
Чем вы моете ваше личико?
Оно выглядит таким прелестным.
Я мою его чистой водой
И ... затем Господь добавляет остальное.
- Вы льстец. Это прекрасно, как если бы исходило от Вашей гитары.
Со времени моего первого посещения дома де Монтис я сделался другом Мигеля Анхеля Пино. Он сердился на своих родителей за данное ему имя Микельанджело, которое он находил экстравагантным, тем более, что сам был художником. Шутя он говорил, что если его имя войдет в историю искусств, то только имя Микельанджело Маларроти - в противоположность великого художника Буонарроти; Густаво Бакарисос, несмотря на значительную разницу наших лет, тоже с самого начала дал мне почувствовать, что я являюсь его другом. Я часто ходил к Каза де лос Эстудиес повидаться там с моими друзьями, сплошь художниками, молодыми и старыми, которые имели свои студии в Каза; некоторые из них были известны не только в Севилье, но и по всей Испании и даже за границей. Это было там, где Гомес Гиль нарисовал свои морские пейзажи, и о котором ходили слухи, что для того, чтобы создать для него ощущение волн, один студент устраивал шторм в ведре с водой. Там был также Рико Сейюдо, который искусно и в превосходной манере мурлыкал фламенко сегуиригас, солеарис и турантас и заставлял нас тихо сидеть и слушать. Любезный граф Агуйар тоже имел студию в Каза и, если память мне не изменяет, то имел ее и высокомерный, строгий Гонсало Бильбао. Молодые люди Мартинес, Гроссо и сам дель Пино совершенствовали там свое мастерство, все веселые и сердечные друзья.
Мигель Анхель дель Пино польстил мне, выразив желание сделать мой портрет во время игры на гитаре, но т.к. я никогда этого не позировал, то каждый сеанс превращался для нас в длинные, мучительные часы. В абсолютной неподвижности, которую художник требовал от меня, мои черты теряли свое естественное выражение, что сердило его. Забыв, что я позирую, я начинал играть; это также раздражало его. Чтобы его ругань и мои резкие ответы не сделались слишком накаленными, мы решили отложить наш проект на некоторое время. Портрет был написан в 1926 году, когда мы оба жили в Париже. Это один из лучших написанных им портретов и, без сомнения, лучший мой портрет, который мог быть написан каким либо художником.
У Мигеля Анхеля я нашел внимание и поддержку. Наша дружба развивалась ровно и продолжалась неомраченной все последующие годы. Со времени этих восхитительных дней в Севилье мы разделяли печаль и славу в Мадриде, Париже, Риме, Буэнос-Айресе и Монтевидио. Если я не следовал его доброму совету в артистических или сердечных делах, то только потому, что подобен лукавому жителю Гранады, чей обычный ответ своим ответчикам был: «Пожалуйста извините меня, если я не следую вашему совету. Я предпочитаю делать свои собственные ошибки!».
Густаво Бакарисас также работал в Каза. Это был безупречный джентльмен, но весьма не романтически настроенный, скучный человек. Его искусство было очень «частным», он был артистом только в пределах четырех стен своей студии. Превосходно одетый, сдержанный в движениях, вежливый и приятный в разговоре, он был всегда добр к младшим. Без намерения оскорбить, он сохранял определенную дистанцию между собой и собеседником, относясь равнодушно и несколько высокомерно. Он был не очень высоким, довольно неуклюжим, но красивым.
И он и его работа произвели на меня сильное впечатление. В то время он заканчивал свою картину ля Солеа, сцену праздника в Севилье, изображенную на одной из фресок. Казалось, что мягкая гамма света, с помощью которой он так поэтично оттенил центральную женскую фигуру, исходит из источника более эфемерного и менее материального, чем горящее, ослепительное солнце Севильи. Говорили, что Густаво был влюблен в «Ля Солеа», цыганскую девушку из Макарена, прекрасную, грациозную, меланхоличную, в чьих глазах отражались мудрость веков. Эту изумительную картину можно видеть в наши дни в Севильском музее.
Как-то вечером Густаво попросил меня принести гитару в его студию: он хотел увеличить число моих приверженцев прежде, чем будет объявлен мой первый концерт. Многие из его друзей были там: аргентинцы Роберто Лавильер и Родольфо Франко, первый дипломат, второй художник; Луис Багариа, остроумный и популярный, несмотря или благодаря своему знаменитому каталонскому акценту - официальному виду речи, менее принятому в Севилье, чем где-либо в другом месте Пиренейского полуострова. Местное восприятие этого акцента было таково, что существует анекдот об одном андалузском муже, который возвращается вечером домой, чтобы приветствовать свою жену странно корректным поцелуем: «Добрый вечер, моя дорогая». Жена, которая по общему мнению обладает тонким слухом и испанским региональным наречием, немедленно восклицает: «Та разговаривал с каталонкой!».
Присутствовал также мавританский поэт Хосе Муньос Сан Роман, закоренелый лентяй и популярная певица Тортола Валенсия, в то время стройная, привлекательная и колоритная. Др. Санчес Сид пришел послушать меня снова, вопреки разрешению своего врача, и вел себя как непослушный маленький мальчик. Также поэт Хуан Рамон Хименес со своим мягким отрывистым смехом, настолько коротким, что черты его лица мгновенно принимали прежнее выражение поэтической меланхолии и покоя. И конечно дель Пико и другие друзья из Каза де Лос Эстудиос, Рафаэля де Монтиса в тот день не было в Севилье.
Пребывание среди такого множества артистов делало меня стеснительным. До тех пор, пока меня не попросили играть. Густаво подал Морилесу вино, которое подогрело общество и развязало языки.
Экстравагантное поведение Тортолы Валенсии смущало меня. Она была дерзка и агрессивна. Говоря на смеси испанского и английского, она согласно Родольфо Франко, не была сильна ни в одном из этих языков и использовала слова, собранные со всех доков Гвадалквивира и Темзы. Хотя Родольфо усиленно ухаживал за ней, казалось, что ею завладел Багариа.
- Слушайте, невежда, если Вы высмеете меня в одном из тех эскизов, над которыми хохочут люди, я разрежу вас на куски и не пойду с Вами сегодня вечером. Подумайте над этим - кричала ему она по английски.
Багариа продолжал рисовать, не обращая внимания.
- С такой красивой головой, как Ваша, мы могли бы делать удивительные вещи. А на самом деле Вы ничто иное, как буффон с карандашом - добавила она.
- Лафита, - вмешивался дель Пино, - Правда ли, что Вы послали своим родителям в день рождения открытку, поздравив их с тем, что они имели честь произвести Вас на свет?
- В чем дело, Сан Роман - крикнула Лафита через все комнату. - Почему вы такой молчаливый и задумчивый?
- Я почувствовал себя усталым, когда встал.
- Может Вам снилось, что вы работали?
-Вы не всегда так остроумны, как Вы воображаете, Лафита.
Подобные колкости носились по комнате, пока внезапно голоса не смолкли.
- Когда-нибудь, когда Вы приедете повидать его, - сказал, кто-то, говоря о навязчивой идее Хуана Рамона Хименеса обеспечить себе тишину, - человек, который откроет дверь, приложит палец к губам и, указывая глазами на второй этаж, скажет умоляющее: «Пожалуйста, пожалуйста не шумите. Хуан Рамон пишет поэму».
Несвязная болтовня, шутки и смех, дерзость Тортолы, в целом атмосфера вечеринки отбили у меня охоту играть. Густаво я хотел предложить отложить музыку и встал, чтобы сказать об этом, но он сразу же догадался в чем дело. Сунув пальцы между губами он призвал всех к тишине.
- Друзья, - сказал он. - Я пригласил вас сюда сегодня вечером послушать молодого артиста, который начинает свою карьеру. Так как он был достаточно смелым, чтобы выбрать инструмент с неважной музыкальной	репутацией, то ему будет очень трудно добиться успеха. Я прошу вашего внимания, чтобы послушать его ... и немного великодушия, чтобы помочь ему.
Все глаза устремились на меня, усиливая мою застенчивость.
- Я не хочу быть человекам, отравляющим другим удовольствие - сказал я. - Я сыграю в другой раз, если позволите.
Но я играл, и многие из слушавших меня в тот вечер стали друзьями вдвойне: друзьями гитары и моими. Роберто Лавильер, аргентинский писатель-дипломат, которого привел Густаво, выразил свое удивление, слушая классическую музыку, исполненную на этом инструменте.
Аргентина - вторая родина гитары, даже если мы не играем на ней с таким артистизмом, как Вы. Я уверен, что Вы будете превосходно приняты там. Не надо откладывать поездку в мою страну. Вы можете рассчитыватьна мою помощь в получении визы и на знакомство с друзьями, которые смогут помочь Вам там.
Я пробыл в Севилье свыше года, плененный черными глазами Марии де Монтис. Я выходил из ее дома так, как если бы это был мой дом. Мать Марии была добра ко мне, а Лусита, ее сестра, притворилась, что не замечает наших отношений. Хотя мы не были официально помолвлены. «Марикилья» была очаровательным тираном моей жизни. Она требовала, чтобы я занимался в ее присутствии и таким образом тормозила мое продвижение вперед. Она часто оставляла меня то завтракать, то обедать. Зная о моей дружбе с Мигелем Анхелем дель Пино и Бакарисасом, а также об удовольствии, которое доставляет мне общение с друзьями, она пошла даже на то, чтобы убедить мать разрешить Мигель сделать ее портрет. Я бы не разрешил ей видеть его. В то время, как она позировала для портрета, мы болтали в комнате, выбранной под студию. Бакарисас, отец Торрес, Хуан, Лафита, д-р. Санчес Сид и другие, которые бывали там почти ежедневно, настаивали, чтобы я, создавал музыкальный фон для кисти Мигеля, так, как однажды какой то музыкант, играющий на лютне, создавал его для Тинторетто. Хотя Мигелю не удалось схватить живость и выразительность лица Марии, я все же был рад, что эта комиссия досталась ему. Со времени смерти своего отца Мигель геройски поддерживал мать и двух сестер исключительно своей живописью. Его младший брат уклонялся от каких-либо обязательств и сбежал в Аргентину, где выгодно женился в Буэнос-Айресе и не помогал своей семье в Севилье. Всю ответственность он возложил на Мигеля.
После выступления в доме Рафаэля де Монтиса и в студии Бакарисаса я дал благотворительный концерт в Атенео и более чем пятнадцать публичных и частных концертов в театрах, клубах, частных домах и был вознагражден более щедро, чем этого заслуживал начинающий артист. С деньгами в кармане и окруженный замечательными друзьями я пребывал в лучшем из всех миров. Поэты восхваляли меня в стихах ... а женщины улыбались мне.
Мое юношеское желание путешествовать по свету задремало на ласковых коленях Севильи при появлении первых ростков моей славы. Севильцы сами наказали меня за то, что я слишком долго оставался в городе. Но это естественный порядок вещей: артист должен немедленно исчезнуть, как только его миссия окончена. Почитатели могут встречаться с ним, но только на очень короткое время и очень большими промежутками.
Странствующие попутчики в искусстве: при поездках никогда не делайте привала в городе, который вы уже посещали, какой бы привлекательный и подходящий не казалась эта остановка, если только вы не чувствуете необходимости основать там свое гнездо. Если вы решили остановиться здесь и сделаться местным жителем, забудьте о той аудитории, которая воспевала вашу славу в первое ваше посещение и не ищите сближения с ней, чтобы ваше разочарование не было слишком горьким. Вспомните, что случилось с известным поэтом Хосе Зориллья в Гранаде, где город венчал поэта славой и площади сверкали празднествами в его честь. Ослепленный многочисленными лаврами, которыми забросали его щедро жители Гранады, он отложил свой отъезд на некоторое время. О, превратности судьбы! На стенах домов города начала появляться, написанная большими буквами надпись: «Бард, убирайся!».
После четырнадцати месяцев отдыха, предоставленного мною публике, я решил выступить снова. Ни один из двух концертов не собрал прежней аудитории. На первом было несколько друзей, даже они не присутствовали на втором.
- Никто не пришел на первый концерт, Андрес, но еще меньше пришло на второй - Лафита был верен своей манере все обращать в шутку.
Не желая отпускать меня в Кордову в подавленном состоянии, мои севильские друзья отправили меня в другие города Андалузии: Хуэлву, Кадис, Херес, щедро снабдив рекомендательными письмами. Мой концерт в Хуэлве прошел почти в домашней обстановке. Маленький салон в клубе, где я играл, был почти пуст. Один дряхлый человек храпел, другой читал газету. Шесть или семь слушали, выражая при этом презрение и полное равнодушие к моей игре. Один, захваченный ритмом танца, занялся тем, что начал отбивать такт ногами и руками. В конце концов я бросил играть и покинул зал. В дверях консьерж вручил мне маленький конверт, в котором я нашел десять дорос - пятьдесят песет.
В Кадисе Франсиско Гарсия Арболейя и писатель Альфонсо Хернандес Ката, кубинский консул в Кадисе, организовали два публичных концерта, но, к великому их разочарованию, расходы поглотили весь сбор.
Путь в искусство полон препятствий, но как немного надо, чтобы обескуражить молодого артиста!
В Хересе я провел пятнадцать дней и этот прекрасный город более радушно открыл передо мной свои двери. Луис Перес Лила, в своей великолепной попытке представить меня в кратчайший срок возможно большему числу своих друзей, вовлек меня в вихрь посещения частных домов, баров, чайных и даже отдаленных загородных поместий. От публичных и частных концертов я смог отложить около пятисот песет, баснословную сумму для такого молоденького мальчика, каким был я. С этой финансовой поддержкой и полный надежд я отправился обратно в Севилью, обещая самому себе не откладывать моего отъезда в Мадрид, что было целью моей жизни в то время.
Я вернулся в Севилью я снова увидел кафедральный собор, улыбнулся башне Гиральда и искупал свою душу в тишине Плаца де Санта Круз. Бредя по берегу Гвадалквивира, я вспомнил стихи Лопе де Вега:
О, река Севильи,
как ты прекрасна 
в белых парусах
и зеленых мачтах:
Я предупредил Марию, что увижу ее на заходе солнца в направлении к улице Конде де Тойяр, где жила ее семья. Подойдя к решетчатому окну, которое подобно маленькому саду утопало в растениях и цветах, я увидел среди них маленькое личико Марии. С первого взгляда я заметил, что лоб ее нахмурен и настроение ее, обычно лучезарно-счастливое, было в тот вечер подавленным.
- Что такое, Мария ? - спросил я. - Тревога так изменила твое лицо, что я подумал, что ошибся окном. 
- Когда ты уезжаешь ? - сразу же спросила она.
- Завтра. Я остановлюсь в Кордове, а затем поеду в Мадрид, - и после некоторого колебания я продолжал: - Мария, ужасно тяжело оставлять тебя в Севилье, но я должен принести эту жертву. Здесь мне делать нечего. Публика охладела ко мне и мало надежды вернуть обратно ее расположение. Мадрид - центр искусства Испании, и я хочу добиться признания именно там. Если, с Божьей помощью, я смогу заставить слушать себя мадридский критиков и любителей музыки, то провинциальные города примут меня и мое положение изменится.
- Пожалуйста, останься, Андрес. Не уезжай ! - ее голос дрожал, глаза смотрели тревожно и сделались влажными. - Письма, которые я получала от тебя за время твоих все удлиняющихся разъездов, принесли мне больше горя, чем радости; казалось, они приходят издалека ... и тем не менее, ты был так близко. Я перечитывала их вслух неоднократно и чувствовала, что раздражаюсь от своего собственного голоса. Да, да, я узнала из них, что не занимаю существенного места в твоем сердце. Твои слова, полные любви, не были ложью, но они звучали подобно кампана райя, надтреснутому колоколу. Как ты был счастлив, сообщая мне о своем успехе, о благоприятном отзыве в газете, описывая людей, которых ты встречал, или свои впечатления о городах, которые ты посетил ... но слова эти были чужими, вроде деревенских жителей в большом городе. Я знаю, у тебя нет другой женщины: это подсказывает мне мое сердце. Но это то, что ты называешь искусством, для меня всего лишь оправдание для того, чтобы бродить по свету в поисках успеха ...потому, что даже никогда не покидая меня, ты можешь стать таким же великим артистом, как любой другой. Не уезжай, Андресилльо! Мои родные помогут тебе найти постоянную работу - ты будешь иметь достаточно средств. Когда же мы станем старше, через два или три года мы сможем пожениться. Забудь о путешествии вокруг света с гитарой: ты сможешь играть в нашем маленьком доме и никто, никто не наградит тебя больше, чем я.
Я старался нежно убедить ее, что эти две вещи совместимы, что нет противоречия между нашей любовью и моим искусством и, как говориться в народной балладе:
Разлука подобна ветру, 
Она тушит маленькое пламя
И раздувает большой огонь.
- Наверно я люблю тебя больше, чем ты меня, - сказал я ей. - Я уверен, что мы можем быть счастливы, не пуская крови в родную почву, а расправив наши крылья. Постоянная работа! Для артистов нет лучшей работы, чем упорный труд, к которому они приговорены своим искусством. Наш удел от рождения быть поэтами, художниками или музыкантами и, если мы попытаемся изменить это, мы погибшие люди. Вместо того, чтобы стать рабом занятия, к которому совершенно непригоден и к которому не имел склонности, я собираюсь посвятить эти годы ожидания усовершенствованию моего искусства и, с Божьей помощью, сделать мое имя известным и любимым. Тогда я приеду, чтобы получить тебя. Вместе мы полетим на все четыре стороны.
Вдруг, как бы осознав всю непреклонность моего решения, она изменила тон. Стараясь уколоть меня гневными словами, она перед тем, как захлопнуть окно, бросила мне цыганское ругательство: «Ойяла те куедес манко!». Она пожелала мне лишиться рук.
Я уехал из Севильи на следующий день. Тому, кто никогда не жил в этом прекрасном городе Андалузии или никогда не любил здесь, будет трудно понять, как горестно покидать Севилью.
С того дня прошло шестьдесят с лишним лет, и смутная печаль охватывает меня, когда я вспоминаю свой отъезд. Я писал Марии, но мои письма остались без ответа, просил друзей вступиться за меня, но не получил ответов на мои послания, ни малейших намеков на надежду.
Житейские печали со временем расцветают в сердце артиста и наполняют его творчество сильным ароматом. «Поэт не должен плакать ... но он должен был плакать когда-то», сказал один бард Андалузии.
Это Мария научила меня понимать тончайшие оттенки красоты и, возможно, тоже помогла мне выразить их.
ГЛАВА 4.
Прожиточный минимум в Мадриде был значительно выше, чем в Севилье, и для покрытия моих расходов за первые несколько месяцев я решил пополнить свои сбережения, дав один или два концерта в Кордове. Я посоветовался с друзьями: Хосе Чаконом, сыном военного губернатора, Педро Антонио Бакерисо, Луисом Серрано и другими. Они с восторгом поддержали меня и сразу же распределили между собой разнообразные хлопоты, связанные с устройством концертов. После многих раздумий относительно того, где должны проходить концерты, было решено, что зал консерватории является наиболее подходящим местом и Бакерисо взял на себя заботу об организации. Хосе Чакон занялся помещением объявлений в местной прессе и вывешиванием афиш. Луис Серрано надлежало убедить местных официонадос оказать мне честь посетить концерты, конечно, после того, как они внесут деньги в театральную кассу. Один из приятелей, солдат обязался провести компанию среди членов местного гарнизона.
Взволнованный и скептически настроенный, я томился ожиданием.
Обстоятельства оказались благоприятными. Сообщения, которые появились в прессе Севильи, Гранады и Кадиса, были подхвачены газетами Кордовы и, по-видимому, смягчили многих недоброжелателей гитары. Публика склонна к тому, чтобы ее мнение находилось под влиянием вольно ошибочных оценок прессы, хотя и признает непринужденность, которой она, пресса, то поддерживает свои убеждения, то отказывается от них, то разжигает страсти, то гасит их и «факе а лос гаста», или создает и ломает людей, если вы простите мой ранний кастильский. Многие жители Кордовы, некогда заклятые враги концертной гитары, внезапно обнаружили, что она является наиболее подходящей для классической музыки; действительно, пресса предлагала гитару для всего классического, включая, греческую драму.
Тем не менее, в то время у меня нашелся грозный враг моего инструмента в лице Хосе Фернандеса Бордаса. Его антагонизм, а также антагонизм его брата Антонио, скрипача, доставили мне много неприятностей. Всякий раз, когда упоминалось мое имя, дон Хосе с неудовольствием морщился и при любом удобном случае говорил весьма пренебрежительно о гитаре. Его недоброжелательное отношение серьезно мешало моей	 карьере, как молодого музыканта, так как оказывало влияние на музыкальные организации, которые вследствие этого отказывались слушать мою гитару и закрывали передо мной свои двери. - Как раз тогда, когда я больше всего нуждался в работе, чтобы иметь хотя бы скромные средства к жизни.
Маленький, толстый Дон Хосе обладал высоким, почти женским голосом, который странно контрастировал с его густой седеющей бородой. Он работал в бюро по сбору налогов с недвижимости и находил отдых и удовольствие в игре на рояле. Он не был способен одолеть сложность музыкального исполнения и поэтому обратился к музыковедению - обычный выбор, с кем Божество обращается не слишком любезно. Самое большее, что мог сделать Дон Хосе, это вступить только в дверь храма; он остановился на пороге, как раз по ту сторону исследования, ограничившись изложением второстепенных фактов в своих модных лекциях.
Остроязычный журналист,которому до смерти надоело слушать одну из этих знаменитых лекций, ушел дальше и встретил хорошего приятеля Дона Хосе, который опаздывал.
- Кончил он ? - спросил приятель. 
- Да, давно кончил, но все еще говорит, - ответил журналист.
Итак, мой друг Бакерисо сделал заявку на зал для моего предполагаемого концерта. Дон Хосе, чье мнение высоко ценилось добродушным директором консерватории Сиприано Мартинес Руккерт, энергично высказал свое несогласие.
- Кроме того, - добавил он, - Альберт Кортот, французский пианист, и мой брат Антонио находятся в концертном турне по Испании и будут вскоре отстаивать честь консерватории, выступая там. Думаете ли Вы, что будет правильно, если такому выдающемуся событию будет предшествовать другое событие, артистическая ценность которого находится под сомнением.
Бакерисо осмелился повысить голос в мою защиту:
- Но, Дон Хосе, Андрес играл в Гранаде, Севилье, Хуэльве и Кадисе. Газеты были полны похвал и свидетельствуют о высоком уровне его работы.
- Высокий уровень! Вздор и чепуха, друг мой! Как может терпеть кто-либо простого мальчика, который, кроме того, наносит столько вреда музыке? Шуман, Шопен, Мендельсон, облаченные в маскарадные костюмы фламенко! И кто это такие, которые, как Вы говорите, так щедро его хвалят? Журналисты без музыкальной подготовки, фельетонисты, третьесортные поэты! Ради всего святого, друг мой!
Это была соломинка, которая сломала спину верблюда. Мои планы и надежды рухнули благодаря Дону Хосе и этим все кончилось. У моих четырех мушкетеров были связаны руки и я не мог дождаться момента, когда покину город. 
Судьба, однако, распорядилась иначе и я могу сказать, что очень благодарен ей. Дон Фернандо Барба и его милая, очаровательная жена, оба большие любители музыки, относились ко мне с искренней симпатией и даже, казалось, получали удовольствие, когда мой друг Луис Серрано настаивал, чтобы я играл для них. Дон Фернандо почувствовал, что я начал пренебрегать гитарой, но надеялся, что я вновь обрету здравый смысл и примусь за виолончель, полагая, что это будет надежное будущее для меня.
Луис объяснил, почему расстроились мои планы относительно концертов в Кордове.
Сожалея об антагонизме Дона Хосе по отношению ко мне, Фернандо Барба попросил Луиса придти к нему на следующее утро. В то утро передал Луис для меня конверт, в который был вложены двести песет и коротенькая записочка с пожеланием мне удачи в Мадриде. Он также просил Луиса быть как можно тактичнее при передаче мне этого подарка. Луис выполнил свою миссию превосходно. Я уступил его доводам, согласясь, что вернуть щедрый и своевременный подарок, сделанный с таким вниманием, было бы жестом неуместной гордости.
Несколькими днями позже Альфред Кортот и Антонио Фернандес Бордас приезжали в Кордову, чтобы дать концерт в консерватории. Этот концерт был моим первым религиозным восприятием музыки, как слушателя. Когда позднее я сказал об этом Кортот, мы с ним договорились, что с этого времени он будет звать меня мон Филлсул., крестником, а я его мои поррали, крестным отцом.
Кортот сразу же покорил аудиторию. В то время у него были длинные черные волосы, свисающие с правой стороны лица и взмах его роскошной гривы являлся бы отражением его громадного таланта.
Я до сих пор помню живо энергию в сочетании с мимолетным оттенком нежности, с которой он играл пьесу Листа «Хождение по водам». Мрачная прекрасная песнь, являющаяся темой произведения и сопровождаемая временами мощными низкими аккордами, а временами побеждающая вздымающиеся волны гамм и арпеджио, вызывала отклик в душе; я все еще был новичком в таких музыкальных эмоциях. Чудо хождения святого по водам казалось тривиальным по сравнению с чудом звуков, создаваемых великим пианистом. Он увлекал за собою всех, кто находился перед ним, включая и аудиторию в Кордове.
Если очарованные слушатели не уставали аплодировать французскому пианисту, то их энтузиазм несколько упал, когда дело дошло до выступления Антонио Фернандеса Кордаса. Никто никогда не отрицал, что его музыкальные таланты были менее впечатляющими, чем его несомненные способности школьного администратора. Поэтому, когда разочарование подрезало его крылышки как виртуоза, он уехал в Мадридскую консерваторию, где за очень короткое время умудрился свить себе гнездо в директорском кресле. С тех пор его музыкальная душа онемела.
Накануне моего отъезда в Мадрид мои друзья пригласили меня выпить немного манцаниллы, крепкого хереса, в одной из типичных для Кордовы таверн, принадлежавшей Дону Пако. К таверне вела узкая аллея. Большой внутренний двор был выложен испанскими изразцами. Стены покрывали выцветшие афиши, воскрешающие смелые выступления в прошлом, воспоминание о которых Дон Пако сохранил для удовольствия старых официнадос и в назидании молодым. Дерзкий и веселый Дон Пако улыбался из-за стойки друзьям и знакомым, расположившимся в баре или, покачиваясь, прокладывали себе путь между столиками, осторожно и тактично вступая в разговор, останавливаясь для того, чтобы сделать своевременное замечание или уронить бон мо /острота -фр./, проходя мимо постоянных гостей.
Бутылки вин и ликеров заполняли тяжелые полки задней стены бара. Под ними, в центре сводчатой ниши, возвышалась мощная голова быка Миура, давно убитого великим Лагартихо. Металлический диск внизу сообщал дату этого памятного боя, родословную быка, краткий отчет о его отважных действиях на ринге и другие не менее важные детали этого исторического события.
Мацанилла вскоре разгорячила нашу кровь, и мы попросили дополнение к ней: музыку и пение, или, как их называют в Андалузии, токуе и канто. Крезом, который угощал нашу компанию, был Педро Антонио Бакерисо, и он потребовал знаменитого певца фламенко Эль Ниньо де Хереса и не менее прославленного гитариста Мигеля Боррулля. Я попросил моих друзей не открывать моего знакомства с гитарой.
Эль Ниньо Де Херес пришел и стоял, глядя на нас, величественный, как фараон.
- Я должен предупредить вас, ребята, - сказал он, - я не пою для людей, чуждых искусству. Я пою только для того, чтобы заставить других страдать вместе со мной.
С торжественным и глубокомысленным видом одобрения компаньон Боррулли поддержал его, в то время, как мы безмятежно смотрели на них. Как бы в знак примирения, один из нашей компании, Моисес, взял у Боррулля гитару и начал наигрывать какие то цыганские вариации не слишком искусно, но со вкусом и чувством.
- А, это другое дело, - одобрил Эль Ниньо. - Если это не пьяный кутень, то я к вашим услугам, - и, кивнув в сторону Боррулли, добавил: - Поехали.
Он прочистил свое горло, промыл его огромным глотком манциниллы и сдвинул на лоб свою широкую кордованскую шляпу так, чтобы она слегка косо сидела на голове. Как бы для того, чтобы сделать для нас вступление к мукам, которые он собирался отразить в песне, он протянул к нам клещеобразную руку. Это было обычное введение и из горестного стенания Солеа величественно возникла копла:
Я не открою мою дверь,
Когда ты придешь, взывая ко мне,
Но я буду плакать возле нее.
Горячее «оле» поднялся ото всех нас. Гитарист в благородном соперничестве со своим товарищем-артистом, искусно играл с разнообразными оттенками, то согласуя ритм с глубокими звуками песни, то соперничая с ними метко и со вкусом, то чередуя прокалыванием своих пальцев по струнам с резкими ударами по деке гитары, или приглушая струны ладонью руки, чтобы заставить гитару внезапно смолкнуть и ... снова зазвучать с резонирующей силой. Когда последний вздох баллада, казалось, замирал в горле певца, гитарист так убавлял силу своего расгеадо, что аккомпанемент превращался как бы в отдаленный шепот. Мало-помалу, следуя за песней, звук возрастал до тех пор, пока не кончалось бешенное прокалывание пальцев, которое, казалось, разобьет меланхолический голос гитары на тысячу звуковых частиц.
- Молодой человек, Вы играете на гитаре ? - спросил Мигель Боррулль, внезапно поворачиваясь ко мне. Очевидно мой интерес к игре показался ему подозрительным. Он, очевидно, испугался, что я могу украсть некоторые из его вариаций.
- Немного, - ответил я, - но я не осмелился бы даже настроить гитару в присутствии моего учителя Андреса Сеговия, и я указал на Роберто Рамауге, аргентинского художника, который, будучи любителем, мог подобрать несколько мелодий.
Боррулль встал, чтобы почтительно приветствовать его, в то время, как мы пытались скрыть наши улыбки.
- Я уже слышал Ваше прославленное имя; это честь встретить Вас, - воскликнул гитарист, - но мне говорили, что вы не Грана; по некоторым же словам, которые вы произнесли здесь, я бы сказал, что вы из Америки. Случается, что хорошие тореро приезжают из Мехико, почему бы хорошим гитаристам также не приезжать оттуда. Протягивая инструмент Рамауге, он добавил: - Это то, что называют чудом искусства. Мануэль Рамирес сделал его.
Смущенный Рамауге оглянулся на нас.
- Пожалуйста, простите нас, - вмешался я. - Маэстро играет по нотам, а не по слуху; и, так как некоторые струны вашей гитары прикреплены поверх капо, он не сможет играть на всем протяжении грифа. Я хочу сделать попытку проверить мою застенчивость. Дайте я сыграю что-нибудь из того, чему он учил меня, если Вы извините мой недостаток мастерства. Я буду только тенью маэстро, но ...
- Играйте, если можете, - холодно ответил Боррулль.
Взяв в руки гитвару, я, чтобы воодушевиться, сыграл в быстрой последовательности гаммы и арпеджио. Изумленный Боррулль повернулся к Рамауге и, подняв руки вверх, воскликнул:
- Иисус, как же должен играть маэстро !
Если бы я был самим Орфеем и совершал чудеса своими пальцами, извлекая из гитары саму душу, Боррулль не мог быть поражен сильнее. При каждом трудном пассаже, который я искуссно исполнял, с каждой мелодичной фразой, которую я умышленно преподаносил так, чтобы растрогать его, он неистово повторял свои похвалы предполагаемому Андресу Сеговии: несколько раз он прервал меня, чтобы отнять инструмент и предложить его Рамауге, который ободренный вином, и никогда не был предметом такого пристального внимания и просьб показать свой талант, был на грани того, чтобы открыть секрет, действительно начав играть. Мое явное нежелание допустить Рамауге сделать это рассердило Боррулля.
- Слушай парень, - огрызнулся он, - когда капитан на мостике, матросы не издают приказов. Сначало Бог, а потом ангелы. Ты понимаешь меня ?
Сознавая, как он был бы обижен, если бы узнал правду, мы попросили Эль Ниньо заставить нас «страдать» своей другой Коплас. Много позже, после того, как было выпито более дюжины бутылок вина, мы поднялись, чтобы уйти. Педро Антонио расчитался с нашими знаменитыми артистами и мы направились к двери. Проходя через бар, мы случайно услышали Эдуардо Ховера, толкующего, как обычно, против все и вся фламенко.
- Эта кровавая драма бычьего ринга разорит Испанию. Наши науки и искусства слабые. Тореро и Лагарийо боготворят, тогда Эсхегаран и других великих писателей игнорируют ... - Показывая на голову быка Миура в его нише, он снова разразился гневом против боя быков. Разве не позор, видеть здесь эту голову:
Дон Пако лукаво заметил:
- Вместо головы драматурга Бенавенте ?
ГЛАВА 5.
Я уехал в Мадрид почтовым поездом: это было дешевле, чем экспрессом. Мой небольшой плоский чемодан содержал больше нот и книг, чем платья, а в старом потертом ранце лежали бритвенные принадлежности и мешок с кое-какой едой.
Эти вещи и моя гитара в футляре составляли действительно все, чем я обладал.
- Здесь, - крикнул носильщик, несший мой чемодан, и я взобрался в купе второго класса, которое он мне указал. Я сам поместил гитару в наиболее безопасный угол, какой смог найти, в то время, как носильщик рассовал мои остальные пожитки среди багажа, уже переполнившего полку. Я сел и оглядел моих попутчиков.
Первым, кого я внимательно рассмотрел, был бесформенный, грузный мужчина с широким морщинистым лбом, густыми бровями и свирепыми, близко посажеными глазами дикого кабана. У него был большой нос с расширенными ноздрями, проходя через которые воздух, казалось, издавал свист; уши были большие, волосатые, красные и походили на отвратительное насекомое. Я отвел свой взгляд от этого неприятного существа и перевел его на прекрасное лицо молоденькой девушки, которая, очевидно, путешествовала с пожилой женщиной - из тех, кто старается скрыть свои года, и хрупкого вида мужчиной, который казался преждевременно состарившимся всследствии какой-то продолжительной болезни. Затуманенный взор этого бедного человека не останавливался на окружающих, а также не был обращен внутрь себя: казалось, он был погружен в густой туман. Девушка несомненно была смущена мягкими, но уже имевшими четкие очертания округлостями, появившимися в ее небольшой грациозной фигуре. У нее было изящное, красивое личико, освещенное большими голубыми глазами под безупречно очерченным лбом. Я решил про себя, что продолжу наблюдение за нею позднее и повернулся, чтобы рассмотреть остальных двух пассажиров купе.
Тучный добродушный священник не был, по-видимому, смущен тем, что обременяет землю весом своего тела и не беспокоился о получении вознаграждения на небесах. На его попечении находился веселый мальчик, которого преподобный непрестанно бранил тихим голосом в слабой надежде обуздать детскую неугомонность.
Поезд со скрипом тронулся и начал набирать скорость. Говорят, что за пределами Испании путешественники, едущие вместе в течение нескольких дней, обращаются друг к другу только в случае крайней необходимости. Испанцы любят рассказывать историю об одном итальянце, который, путешествуя по Америке, пытался начать разговор со своими соседями:
- Хороший день, - сказал он нерешительно.
Раздраженный таким прявлением дерзости со стороны иностранца, американец ответил сердито:
- А кто говорит, что плохой ?
И повернулся спиной к итальянцу.
Такая отчужденность невозможна в Испании. Закрытое купе поезда делается центром вселенской беседы. По приезде на место назначения пассажиры, которые провели несколько часов вместе, прощаются друг с другом, как старые друзья, или, если они были раздражены каким-то горячим спором, расставание является именно тем моментом, когда даются торжественные обещания раздавить другому череп при первом удобном случае.
- Это Вы ребенка кладете в этот ящик ? - спросил похожий на дикого кабана мужчина, указывая на футляр от гитары, который действительно имел некоторое сходство с маленьким гробиком.
- Господи, спаси нас ! - воскликнул священник.
- Пусть это не беспокоит Вас, - заверил я компанию. - Это гитара. Я предпочитаю хранить ее в футляре, который совершенно не обнаруживает свое содержание.
- Но нет смысла, -сказала девушка - держать такой веселый инструмент в футляре, имеющий такой печальный вид.
- Так, как я и подозревал, у нас тут есть один из тех, кто играет эти отдельные вещички, - сказал мужчина с густыми бровями, подчеркивая свою насмешку.
- Парикмахер, мой прятель, тоже играет на гитаре присси, польки и вальсы. Какая польза от гитары без пения и танцев, без женщин и вина ?
Он посмотрел вокруг, ища одобрения окружающих.
- Вы не правы - возразил священник. - Я слушал игру Хулиана Аркаса. Это было так, как будто небесная музыка сошла на нас... Удивительно, как он имитировал бранящегося старика или молящуюся молодую девушку. Это действительно прекрасно !
- Люди вообще обращаются к гитаре, - сказал я, - обращаясь преимущественно к молодой девушке, - потому, что никакой другой доступный инструмент, доступный всем , не является более подходящим для сопровождения народной песни или для популярной музыки, чем гитара. Любой без тренировки может подобрать мелодию. И, кроме того, она весит так мало! Испанский солдат, «тио, который ощутил кривизну земли под своей ногой», как говорится, берет ее с собой куда бы ни шел, и таким образом гитара становится родной для многих отдаленных мест земного шара. Кроме того, ее звук печален, он вторит песне в душе человека, приглашая его сделать гитару своим спутником. Все же несправедливо ограничивать возможность этого инструмента простым аккопанементом для народных песен и танцев - добавил я специально для «дикого кабана», и для священника - изначального рода музыкой, которую исполнял Аркас. Дон Хулиан был необученным артистом. Поле деятельности гитары должно быть расширено, на ней должна исполняться музыка большого значения, такая, которую писал для нее Фернандо Сор, Мауро Джулиани или Франсиско Таррега.
В то время, как я был увлечен своей речью, друг парикмахера вынул из своего рюкзака огромную луковицу, половину каравая черного хлеба и открыл один из тех складных ножей, которые заставляют стынуть нашу кровь, когда какие-нибудь хулиганы со скрежетом раскрывают их, явно наслаждаясь. Вино он наливал из кожаного бурдюка, и оно проходило в его горло с отвратительным бульканьем.
- Ха, я был прав! - воскликнул он, вытирая рот тыльной стороной руки. - Этот юноша - Поэт.
Я бросил на него уничтожающий взгляд, но он остался оскарбительно равнодушным. Хорошенькая девушка вмешалась:
- Ваши чувства к гитаре, может быть, несколько преувеличены, - сказала она, - но Ваш энтузиазм, конечно, делает ее еще более заманчивой. Вы едите в Мадрид ?
Да, я полагаю, что еду дать концерт в Атенео. Могу я узнать Ваше имя, чтобы я мог просить у Ваших родителей разрешение пригласить Вас на него ?
- Меня зовут Мария Куэрол.
В этот момент я почувствовал, что буду очень часто повторять это имя в последцующей жизни.
Тяжелое бремя легло на мои юношеские плечи: проложить новый путь для гитары, начинать с попытки изменить плохое мнение о ее возможностях, разделяемое большинством моих соотечественников. Верно, Таррега в течение всей своей жизни был апостолом любимого инструмента, но размах его благородной работы не соответствовал его увлеченности. Он выступал большею частью не публично, а в частных домах, чаще перед официонадос гитары, не имеющими солидной музыкальной подготовки, чем перед действительными знатоками, или профессиональными музыкантами. В результате он не мог добиться существенных измененний во всеобщей оценке художественных возможностей нашего заброшенного инструмента. Кроме того, как преподаватель, Таррега имел последователей, но главным образом среди посредственных студентов, исключая, конечно, Мигеля Льобета, который имел солидную подготовку и здравый смысл. Он был изобретательным создателем новых гармоний и хороших транскрипций.
В Испании в то время существовало общее мнение, что гитара годится только для аккомпанирования популярным песням и народным мелодиям, или, как заявил в поезде «дикий кабан», для обеспечении музыки в компаниях, в которых важнейшее место занимали вино, женщины и песни. Забавный случай на обывательском уровне может иллюстрировать, как сильно было настроение, которое преобладало тогда по отношению к гитаре. Однажды в Отеле Аламеда в Гранаде я практиковался рано утром, стараясь извлекать как можно слабый звук, чтобы не беспокоить постояльца, комната которого примыкала к моей. Завтрак я попросил мне подать наверх. Когда горничная вошла с подносом и увидела меня с гитарой в руках, она подмигнула и сказала с проказливой улыбкой: - Так рано и уже так веселы, сударь ?
ГЛАВА 6.
В Мадриде я снял комнату в скромном пансионате на улице Принципе, который мне рекомендовал один севильский приятель. Владелец, Дон Гумерсиндо, прохаживался по залам своего владения с обезьяной, сидящей у него на плече. Своему любимцу Дон Гумерсиндо приписывал самые удивительные свойства.
Комнаты сдавались только с одобрения четвероногого хозяина, который назывался «Романонес», в честь известного политика того времени. Слепая вера Дона Гумерсиндо и особые таланты его обезьяны возникли за год или около того до моего приезда, когда молодой андалузский студент снял комнату в пансионе. Будучи вежливым и приятной внешности, молодой человек понравился гостям, прислуге и самому владельцу. Только обезьяна отказывалась подпасть под его обаяние: она впадала в бешенство всякий раз, когда андалузец пытался приласкать ее. Прошло несколько недель и однажды утром Дон Паблито, как звался негодяй, исчез из дома. Он скрылся не уплатив за квартиру, захватив комплект постельного белья, драгоценности и другие предметы из комнат гостей и служебного персонала. Исчезновение было полнейшим, и милиция так и не напала на его след.
- Романонес был единственным, кто чуял недоброе, - сказал один гость, чтобы утешить удрученного Дон Гумерсиндо.
- Вы имеете великолепного психолога в лице вашего любимца, - сказал другой.
- Обезьяны животные, которые лучше всех понимают человека. В конце концов мы происходим от них, - заявил горбатый старик, безобразный вид которого придавал вес его словам.
- Ваша обезьяна, Дон Гумерсиндо, замечательна, - продолжал старик.- На Вашем месте я бы использовал ее принципиальность. Дайте ей возможность следить за гостями. Может быть Вы когда-нибудь поймаете еще более жуткого плута, чем Дон Паблито.
Эти замечания оказали свое действие на встревоженного Дона Гумерсиндо. Тот начал с того, что стал присматриваться к поведению обезьяны в то время, как он беседовал с будущими гостями. В течение короткого времени он убедился, что его собственные симпатии совпадают с симпатиями обезьяны, и в конце концов полностью положился на суждение обезьяны. Когда кто-нибудь приходил насчет комнаты Дон Гумерсиндо притворялся рассеянным и не давал ответа до тех пор, пока не видел, как реагировал его оракул. Если Романонес сильно толкался и производил энергичные движения, то прогноз был плохим, если же он делал довольные гримасы, радостно подпрыгивал, перспектива для гостя была великолепной. Эта забавная комедия привлекала не только гостей пансиона, но также посторонних, и Дон Гумерсиндо стал предметом острот всей округи.
Мне была предоставлена большая, светлая и неплохо обставленная комната с собственным балконом, выходившим на улицу, так что по моему мнению, я был принят любимцем с особой теплотой. Однако хозяин открыто не возражая Романонес, предпринял шаги к тому, чтобы оградить себя от ошибки и потребовал деньги вперед.
Встречи между Романонесом и мной были честными и нежными. Всякий раз, когда я уходил из дому, он ждал моего возвращения, всегда готовый приветствовать меня и требовал небольшие кусочки фруктов, которые я откладывал от не слишком щедрых порций за столом, или искал в моих карманах лакомства, которые я приносил ему.
Однажды рано утром я услышал, что он возится у моей двери. Я впустил его. Он вспрыгнул ко мне на руки, волоча за собой конец цепи, который обычно находился в руке у хозяина, и начал шарить в моих карманах с непринужденностью знатока, но, когда обнаружил, что они пусты, я должен был в качестве компенсации поласкать его. Вскоре он свернулся у меня на руках, производя гортанные звуки, которыми обычно выражал удовольствие. Я осторожно уложил его на стул, предусмотрительно привязал цепь к ручке кресла и вернулся к своим ежедневным упражнениям на гитаре. Первые аккорды привели его в ужас: он начал вопить и плакать, как если бы его били, но вскоре успокоился и сделался черезвычайно любопытным. Дергая свою цепь, он пытался подойти поближе, чтобы определить источник звуков. Я продолжал играть и заметил, что мало-помалу на него начали оказывать действие нежные, опьяняющие звуки музыки. Он совершенно успокоился, и его грустные маленькие глазки следили за движением моих рук. Комичное подергивание его тела прекратилось, и вся энергия его существа, казалось, была сконцентрирована на усилии слушать.
Часом позже я услышал тяжелые шаги хозяина в холле. Дверь отворилась, и я увидел эксцентричную фигуру Дон Гумерсиндо с бесспокойством в глазах. Это было время дня, когда поезда-экспрессы прибывали из Андалузии и Каталонии в Мадрид, а с ними и будущие пансионеры. Дон Гумерсиндо искал своего ассистента. Он издал вздох облегчения, когда увидел нас вместе.
- Я боялся, что он убежал.
- Нет. Он пришел послушать меня, - сказал я улыбаясь. - Почему не позволить ему остаться и устроить ему праздник ?
Заметив, что хозяин приблизился, чтобы унести его, Романонес начал неистово кричать, как бы отказывая в приюте нежелательным путешественникам. Раздосадованный Дон Гумерсиндо ударил его, обезьяна ответила тем, что укусила его за руку. Послышались крики, грозы, проклятия, сердитые приказания со стороны хозяина и еще болеее сердитые вопли со стороны обезьяны, которая, ускользнув из рук Дона Гумерсиндо, скакала по всем стульям и, в поисках убежища, успокоилась на моем плече. Привлеченные шумом служанки и соседи вбежали и остановились, смеясь. Моя комната была превращена в цирк, полный веселья и беспорядка. Наконец обезьяна убежала через дверь и выше по лестнице. В горячке преследования Дон Гумерцинто нашел время остановиться и бросил мне:
- Вы свели с ума мою бедную обезьяну Вашей гитарой ! Собирайте вещи и убирайтесь !
- Он ревнует, - сказала горничная, - убирая мою комнату. - Ревнует потому, что эта обезьяна она, а не он. - Скромно понизив голос до шепота, она добавила: - Уж я то знаю. Я видела недавно.
ГЛАВА 7.
Первым моим шагом в Мадриде было посещенеие мастерской Мануэля Рамиреса, знаменитого изготовителя гитар, которому недавно Королевской консерваторией Мадрида было присвоено звание «Мастер гитар». Это было справедливой, заслуженной честью хорошему художнику, который всегда старался совершенствовать свое мастерство, в отличие от других людей его профессии, которые чаще довольствовались выпуском посредственных инструментов.
Я все еще продолжал пользоваться гитарой, которую приобрел несколько лет назад у Бенито Феррера в Гранаде, благодаря моему другу Мигелю Серрону. Она была хороша только для практики, и я мечтал иметь другой, более мощный и обладающий хорошим резонансом, инструмент, который бы соответствовал моим планам в достижении артистической карьеры.
В то время я был высоким, тощим с длинными, ниспадающими на плечи из пол широкой шляпы черными волосами, в очках с роговой оправой. Одет я был в черную бархатную куртку, застегнутую довеху на серебряные пуговицы, длинное серое двубортное пальто, полосатые брюки, лакированные ботинки; мой костюм завершал широкий свободный шарф, подобно шарфам, которые носили провинциальные фотографы, стремясь приобрести артистический вид. Трость в моей руке должна была придавать большую значительность моему образу. Мне было только восемнадцать лет.
Когда я вошел в мастерскую, Рамирес бросил на меня взгляд и едва не расхохотался, но сдержался и обратился ко мне с утонченной насмешкой:
- Что я могу сделать для господина? - спросил он с преувеличенным почтением. - Для меня будет удовольствием служить Вам.
Приведенный в замешательство, я заставил себя посмотреть ему прямо в глаза.
- Меня зовут Андрес Сеговия. Я гитарист, и наши общие друзья в Кордове посоветовали мне обратиться к Вам.
Выражение лица его изменилось. Не прекращая улыбаться, он протянул мне руку.
- Да. Ваше имя дошло до нас. Кажется, вся Севилья столпилась в зале, чтобы послушать Вас в прошлом году.
Его слова напомнили мне о «толпах» зрителей того города и я покраснел, как помидор. Подозревая, что Рамирес преувеличивал похвалы в своих целях, я сделал вид, что не слышу его и продолжал:
- Я приехал в Мадрид несколько дней тому назад и намерен дать концерт в Антенео. Г-н Рамирес, гитара, которую я имею в настоящее время, не может удовлетворить моим требованиям. Мне необходим лучший инструмент, который имеется в Вашем распоряжении. О, конечно я расчитываю, что Вы установите умеренную цену за это соглашение, подобную той, что устанавливают музыкальные магазины за прокат концертного рояля. Если необходимо, я готов уплатить вперед.
Рамирес внимательно слушал меня и, вероятно, забыл даже про мой внешний вид. В конечном счете он расхохотался.
- Ей-Богу, это неплохое предложение ! Оно мне сделано вперввые, но имеет смысл. Если рояли Эрарда и Плейеля дают напрокат для концертов, почему же не дать гитару Рамиреса?
Открыв внутренную дверь своей мастерской, он жестом предложил мне следовать за ним.
В магазине находились мастера, возглавляемые экспертом Сантосом Хернандосом. Рамирес попросил его принести одну из лучших гитар и протянул ее мне. Я внимательно осмотрел ее, прежде чем извлечь из нее звук. Красота ее линий, великолепный палисандр корпуса, оттенки старого золота в прожилках древесины верхней деки, отличный лак, скромная, но со вкусом выполненная инкрустация, точно поставленный широкий гриф, изящная головка ... Этот образец высокого мастерства овладел моим сердцем так же быстро, как это сделали бы черты ниспосланной небом женщины, внезапно явившейся, чтобы стать любящим спутником целой жизни.
Не могу описать радости, которую я почувствовал, когда начал перебирать струны пальцами. Звук басов был глубоким и сочным, высокие звуки мягкими и вибрирующими. Забыв о всем окружающем, я играл долго, играл одну за другой все вещи, которые я знал. Мой восторг был настолько велик, что моя личность как бы раздвоилась на два существа - одно получало удовлетворение от активного воспроизведения музыки на таком чудесном инструменте, создаваемой кем-то другим, рядом со мной ...
Я уже знал, что эта гитара должна стать орудием, с помощью которого мне предстоит выполнить свое артистическое предназначение. Я поднял голову, чтобы сказать Рамиресу, что желал бы получить эту гитару немедленно, но внезапно остановился, когда увидел старого, но красивого господина, который походил на романтических музыкантов прежних лет. Очевидно он незаметно вошел в магазин, когда я играл, и тихо стоял, слушая.
- Браво, юноша, браво ! Мне нравится Ваш темперамент и Ваша техника, - сказал он. - Как жаль, что такое мастерство будет растрачено на узкий неразвитый мир гитары. Прекрасный, может быть, но обособленный и беспорялдочный; немногие талантливые люди отважились на это, а Вы собираетесь растратить на него весь данный Вам Богом талант. Почему бы не подумать о том, чтобы сменить инструмент? Вы достаточно молоды; Вы могли бы стать знаменитым в игре на скрипке. - Подойдя ко мне с радушным серьезным видом, он добавил: - Я помогу Вам во всем, в чем смогу.
Рамирес торжественно пояснил мне:
- Молодой человек, это Дон Хосе дель Хиерро, ведущий профессор высших курсов по классу скрипки при Королевской консерватории. 
Я встал, чтобы выразить ему свое уважение.
- Благодарю Вас, маэстро, - сказал я, сдерживая свое волнение. - Боюсь, что для меня слишком поздно заниматься другим инструментом, но в любом случае я никогда не оставлю гитару. Она нуждается во мне, а скрипка нет. Сравните историю этих двух инструментов и Вы поймете, что я имею в виду. Если бы столетия назад музыканты посредственного таланта и меньшей удачи, подобно Нерула или Фортуна не посвятили бы свою любовь и труд скрипке, она не главенствовала бы над всеми смычковыми инструментами в настоящее время. Я буду счастлив выполнить их скромную задачу для гитары завтрешнего дня. И добавил:
- Я поклялся идти по стопам святого Франсиско Тарреги, который жил и умер за свой возлюбленный инструмент, при малой надежде на славу или успех.
- Вы когда-нибудь встречали его ? - спросил Дон Хосе.
- Нет. Но знаю так же хорошо, как если бы провел годы около него. Он создал душу гитары.
- Вам предстоит трудное время, юноша, но Вы сами сделали свой выбор. Я надеюсь, что Вы не упадете духом.
Я взглянул на Рамиреса, чтобы дать ему понять, как сильно я хочу приобрести «мою» гитару. Он предупредил мое намерение и воскликнул в порядке великодушной щедрости:
- Возьми ее, паренек. Она твоя. Пусть твоя работа будет плодотворной благодаря этому инструменту. И не беспокойся о цене. Ты оплатишь мой труд без денег ...
Я обнял его, скрывая слезы благодарности.
- Ваш благородный поступок нельзя оплатить никакими деньгами, сеньор Рамирес, - сказал я, но мой голос был настолько тихим и дрожащим, что мои слова были едва слышны даже мне самому.
ГЛАВА 8.
Радость овладения этой гитарой заставила меня более недели страдать бессонницей. Если, вконец измученный, я начал дремать, то моя кажущаяся неблагодарность заставляла меня вставать с постели, подходить к гитаре и любоваться ею. Я смотрел на гитару не как на неодушевленный предмет, а как на живое существо, и только боязнь обеспокоить в такой поздний час моих соседей, удерживала мое желание вынуть ее из обитого внутри бархатом футляра, и начать тихо играть на ней, как бы лаская ее пальцами.
Хотя мой концерт в Атенео уже был назначен на определенное число, что не прошло без трудностей, мой кошелек становился угрожающе тощим. Я мучился мыслью, что мои деньги утекают в «ля Вилла и Корте», как называлась в то время испанская столица. Я старался всячески экономить то немногое, что у меня осталось. 
Пепе Чакон, мой приятель по Кордове, который учился в то время в Мадриде, взялся показать наиболее красивые и достопримечательные места города. Пепе был доброжелательным, наблюдательным и умным, но маленький рост ужасно раздражал его, и он старался усилить свой гнусавый голос как бы для того, чтобы придать вес своей фигуре. Недовольство внешностью подчас делало его резким.
- Что Вы думаете ? - спрашивал он обычно, указывая пальцем полуцинично, полудраматически сначала на свою голову, потом на ноги. Если бы я не говорил чепухи, никто бы не обратил на меня внимание.
Я был частым его гостем на концертах, лекциях, в театрах. Вместе с ним я впервые посетил музей Прадо. Как чудесно было перейти от жестокости нашего каждодневного мира в мир, полный удивительных грез и необыкновенных видений художника, старающегося постичь самого Бога ! Музыка часто защищала меня от суровой реальности, увлекая в пространство без формы, без слов, без света, где наслаждением была только чистота звука, и где я не ждал ничего, кроме вечного продолжения радости, которую ощущал. До моего посещения Прадо я никогда не ощущал этот магический круг, где существуют бессмертные фантастические жизни и который восприимчивое зрение художника превратило в мир более совершенный, чем реальность.
Сначала я поглощал все подряд, но вскоре это перестало доставлять мне удовольствие. Благодаря рамкам я смог войти в другой мир, другое существование и овладеть его ланшафтами и сценами. Великая сила Веласкеса больше всего привлекала меня; он заставил меня перешагнуть порог его искусства. Это не преувеличение: Теофиль Готье, покоренный «Менинами», спросил однажды: «Где же картина ?».
Оставив на время без внимания остальные школы и художников, я сосредоточился на Эль Греко и Гойе, столь различных и все таки столь взаимно дополняющих друг друга, которые так мастерски нанесли на полотна глубины испанской души. Какие яркие изображения испанской жизни и истории! В их картинах изображены подлинные живые существа, соединяющие в себе все, чем надлежит восхищаться в нашем народе, все героическое и неукротимое, с теми противоположными свойствами, которые не могут не быть отражены, не разрушив саму его сущность. Вследствие своей юности и отсутствия опыта в этой области я не мог оценить технику исполнения картин, которые я рассматривал. Но моя чувствительность к наглядному искусству пробудилась под действием естественного влечения так же, как это случилось в музыке. Для меня не представляло затруднения воспринимать красоту форм и игру света, окружающего их. Опережая понимание, я почти угадывал ту величайшую ценность, которая превышала эстетическое и психологическое смешение цветов в этих произведениях искусства.
Я, должно быть, глубоко задумался, так как Пепе Чакон сказал мягко:
- Эй, что с тобой ?
- Я стараюсь увидеть все, что вложено в эти картины, но у меня, видимо, нет тренировки, - сказал я, - я задаю им вопросы, но не получаю ответа ... или они отвечают на языке, из которого я знаю только несколько слов. Все же утешительно знать, что я взволнован тем, что моя реакция правильна: я в полном слиянии со всем тем, что вижу.
- Тогда ты на правильном пути. Интуиция приведет тебя туда скорее чем разум. Разреши мне пояснить это небольшим примером. Я люблю приходить в Прадо утром по воскресным дням. Вход в это время свободный и интересно послушать, что говорит народ об этих картинах. Зачастую это смесь бессмыслицы и понимания, но она может быть очень показательной. Недавно я следовал за молодой парой - простые рабочие люди. Мы смотрели картины Эль Греко. Муж задержался, а женщина направилась прямо к «Господину с рукой на груди». Она долго смотрела на него, затем повернулась к мужу и окликнула его: «Посмотри, дорогой, посмотри, - воскликнула она улыбаясь и сильно взволнованная, - разве он не кажется живым?» Она говорила с такой наивностью, будто разговор шел о портрете родственника, который она внезапно обнаружила здесь.
Я рассмеялся. Пепе продолжал:
- Бьюсь об заклад, что если бы Эль Греко смотрел вниз со своего Олимпа, то почувствовал бы себя польщенным открытием этой простой девушки гораздо больше, чем всеми мнениями эрудированных художественных критиков, которые хвалят его работы. Ее инстинкт подсказал ей, что строгий человек на картине наделен художником таким мощным проникновением в жизнь, что не теряя свою собственную индивидуальность, стал настоящим символом испанца.
ГЛАВА 9.
Мне хотелось встретиться с Даниэлем Фортеа и, наконец, в одно из моих посещений мастерской Рамиреса, это желание исполнилось. Когда я входил в дверь, Фортеа уже уходил и Рамирес остановил его, чтобы познакомить нас. Так как я впервые встречал гитариста, знавшего покойного великого музыканта, то эта неожиданная встреча значила для меня очень много.
Фортеа был примерно, лет двадцати пяти, среднего роста; его слегка продолговатое лицо и выдающиеся скулы придавали ему суровый и непривлекательный вид, который немного смягчался легким, непринужденным смехом. Его узкий лоб был скрыт длиными волосами, тщательно и искусно завитыми и спускавшимися на его воротник; глаза светились озорством. Он был хорошо, но скромно одет. Весь его вид, казалось, претендовал на безоговорочное восхищение.
Он оказал мне честь, пожав мою руку. Неожиданно его рука оказалась грубой и жесткой. Как я завидовал ему в том, что память о Таррега и отголоски мелодической игры этого мастера до сих пор, несомненно, живы в его душе! Я с нетерпением ждал, надеясь услышать увлекательные подробности их дружбы или, если он удостоит меня, послушать его игру, узнать, какова доля наследства, которую Таррега оставил своему ученику. 
Но мне не повезло. Веселый Фортеа ограничился несколькими устаревшими шутками. Правда, при моей откровенной и дружеской просьбе он взял гитару, но сыграл только несколько своих собственных посредственных сочинений. Как я был разочарован! Очевидно, Фортеа мало что получил от музыкального богатства учителя; влияние было минимальным. Или он восстал против него? И какими были другие ученики Таррега?
Фортеа ничем не выразил желание услышать мою игру, хотя Рамирес превозносил меня до небес.
- Рамирес говорил мне, что Вы даете концерт в Атенео. Возможно, я смогу дать Вам несколько советов относительно Вашей программы, интерпретации, выражения и т.д. Вы можете придти ко мне после полудня, между четырьмя и пятью.
Я отклонил его предложение, но робко намекнул на то что он может разрешить мне переписать некоторые неопубликованные транскрипции Тарреги, сокровище, которое хранится у него или кого-либо из других надежных друзей. Он саркастически рассмеялся над моим предложением. 
- О, это будет очень трудно устроить, - сказал он, - Они в Валенсии.
Его смех оскорбил меня больше, чем его отказ. Не желая показаться раздраженным, я ответил ему собственным смехом. Если он считал меня недостойным того, чтобы доверить мне такое сокровище, то я, со своей стороны, был убежден, что он не хочет ни давать, ни сообщать об этих произведениях только потому, что боится, как бы кто-либо другой не сыграл их лучше, чем может сыграть их он сам.
Попрощавшись с Рамиресом, я был больше, чем когда-либо убежден в том, что должен освободить гитару от подобных тюремщиков, путем создания репертуара, доступного всем и который раз и навсегда положить конец исключительности этих «наследуемых драгоценностей».
Я надумал пойти к Иоакину Турину и Мигелю де Фалья - они были уже известными, а также к другим знаменитым композиторам ... Я буду служить им гидом в лабиринте гитарной техники. Я буду заботиться о том, чтобы их музыкальные идеи возродились в этом инструменте. Я убедил себя в этот момент, что они станут непоколебимо верующими в гитару.
Очень скоро я увидел оборотную сторону медали. Моя решительность поколебалась. Каким наивным я был! Неужели я действительно думал, что любой из этих великих людей последует за приглашением простого начинающего артиста? Я прислушался к здравому смыслу, который подсказывал мне слабый внутренний голос, и вернулся к своей скромной каждодневной работе.
- Сеньорито, Вас ожидает эта проклятая гитара! Я бы умерла от ревности, если бы Вы были моим дружком, - были слова веселой служанки, которая убирала мою комнату.
Действительно. Я худел. Я проводил дни, пробуя новые транскрипции, придумывал все более сложные упражнения, проигрывая снова и снова те пьесы, которые избрал для своего концерта. Скупой хозяин пансионата также мог считаться частично виновным в этом: еда, которую он предлагал своим постояльцам, была весьма скудной. Одиночество, вызванное моим целеустремлением и плохая пища разрушали мое, в общем хорошее, здоровье. Недостаток свежего воздуха и, еще в большей степени, недостаток солнца довершили остальное. В течение некоторого времени у меня, с наступление вечера, появлялось лихорадочное состояние и чувствовалась усталость. Когда я вернулся в пансионат после моей встречи с Фортеа, это состояние перешло в резкую пульсирующую боль в висках. Я почувствовал жгучую боль в глазах, как если бы туда был насыпан песок.
Необычная тишина моей комнаты привлекла внимание служанки.
- Что случилось, сеньорито? - спросила она от двери. - Почему Вы не играете? Разве Ваша гитара простудилась? Увидев меня вытянутого на постели, она подошла и положила свою сильную руку на мой лоб.
- У Вас сильный жар! Есть у Вас родственники в Мадриде?
Я ухитрился покачать головой.
- Бедный Вы человек, я пойду добуду что-нибудь для Вас. И с этими словами толстушка выбежала из комнаты и спустилась по лестнице.
Я впал в какую то неудержимую сонливость. Прошло некоторое время, прежде чем голос девушки вернул меня обратно к действительности. Я сделал усилие, чтобы поднять отяжелевшие веки. Она стояла в ногах кровати и дула изо всех сил на содержимое чашки, которую она держала в руках. Я улыбнулся про себя и подумал, что единственно, чем бы я хотел заразиться от нее - это хорошим здоровьем. Она подсунула руку под мою подушку, чтобы я мог приподнять голову и глотать глоток за глотком отвратительную микстуру. При этом она продолжала болтать и металлический звук ее голоса резал мне уши.
- Хозяин уехал вместе с женой. Она совершенная утка, а он дьявол. Их никто не любит. Эта божья кара, не правда ли? А вот Вас мы все очень любим, даже если и подсмеиваимся над Вами. На что Вы можете расчитывать хотя бы с этими длинными волосами и с этим Вашим смешным галстуком? Вы очень добрый ... и мы любим слушать Вашу игру на гитаре, Вы действительно заставляете ее говорить. Если бы Вы только играли некоторые малагуэньяс, вместо этой классической чепухи! Если бы я была Вашей подружкой, я бы удержала Вас от привязанности к этой гитаре. Бренчат, бренчат, все время бренчат. Ни развлечений, ни девушек, ни забав. - Она остановилась, чтобы послушать мой пульс и продолжала с тревогой в голосе, - Сеньорито, Вам становится хуже. Я иду звать повара, мы разденем Вас и уложим в постель.
Это было последнее, что я слышал. Погрузившись в тяжелый бред, который когда-либо был у меня в жизни, я провел целых три дня в коматозном состоянии, как мне рассказывали впоследствии. Моя фантазия гуляла где угодно, и меня преследовали галлюцинации, кошмары и сильнейшее беспокойство. Один сон, который особенно мучил меня, когда я находился в полубессознательном состоянии, остался навсегда в моей памяти. Я не могу устоять против соблазна вспомнить его.
Полчища ящериц, огромных безобразных птиц, кошек и обезьян падали на меня, лежащего в постели. Я отгонял их, как мог, сопротивлялся им и отбрасывал руками. Но нападение не прекращалось. Они клевали мою голову, царапали руки, некоторые строили мне ужасные гримасы и стонали, подобно вещим скрипкам. Шум был адский. Внезапно животные остановились, настороженно выжидая, и это парализовало меня. Я не мог пошевелить ни пальцем. Должно было произойти нечто ужасное!
На возвышенность, образованную моими ногами под одеялом, вскарабкалась мышка. Она осторожно продвигалась вперед, и ее блестящие маленькие глазки уставились на меня. Когда мышь добралась до моего подбородка, она внезапно подпрыгнула, положила свои маленькие лапки на мою верхную губу и вонзила острые зубы в мой нос. Как ни странно, я не почувствовал боли, только испуг, что мой нос, за который тянула мышь, все вытягивается и вытягивается. Мышь тихонько пятилась на край постели и внезапно выпустила свой трофей. Мой нос щелкнул, как резиновая лента, больно ударив меня и я громко вскрикнул. Остальные животные при этом приветствовали мышь одобрительными возгласами, их смех, казалось, звучал в разных ключах и зрелище это повторилось два или три раза. 
Через несколько лет художник использовал мой сон как сюжет для серии забавных рисунков; исследователь Фрейд написал об этом целый научный труд, в котором /излишне говорить/ я был выставлен не в очень приглядном свете.
Когда температура спала, я пришел в себя и был очень удивлен, обнаружив около моей постели совершенно незнакомые мне лица, из которых одни молчали, другие не выражали беспокойства.
- Итак, мы чувствуем себя лучше, да? - спросил грубоватый мужчина. В его беззубой улыбке, небритом подбородке и косых глазах, мне показалось, я узнал одного из животных моего сна.
- Вы задали нам уйму хлопот в то время, когда мы старались удержать вас в постели, - добавил другой, внешность которого очень походила на птиц, клевавших меня.
- Благодарение Богу, все кончилось!!! - воскликнула очень, очень старая женщина, одна из тех морщинистых женщин, которых можно увидеть только в Кастилье. Тефиль Готье утверждал, что провинция называется Старой Кастильей потому, что только там можно найти подобное лицо.
Я вскоре узнал, что это моя добровольная сиделка восстановила слуг и гостей пансината против хозяина, - он хотел отправить меня в больницу в тот момент, как только узнал, что я заболел. Студент-медик, мой сосед по комнате, привел одного из своих профессоров и поставленный мне диагноз успокоил содержателя пансионата. Мой случай не был серьезным; высокая температура была вызвана у меня нервным истощением. Служанка, вдобавок к своей тяжелой работе, взяла на себя обязанность ухаживать за мной, но только, как сказала она позднее, до определенного момента. Что касается «некоторых» услуг, то она расчитывала на повара-мужчину или официанта из столовой. Даже свою мать она привела, чтобы сидеть со мной, когда домашние обязанности или сон одолевал ее или ее помощников.
Неторопливо оглядев, со все возрастающим страхом в глазах, все углы комнаты, я, наконец, испустил пронзительный вопль:
- Где моя гитара ?!!
- Ее взял хозяин, - ответил косой, - вероятно, чтобы продать или заложить ее, раз вы должны ему за квартиру.
- Бандит! Сукин сын! - взорвался я и выпрыгнул из постели, чтобы растянуться лицом на полу, так-как у меня подкосились ноги.
Мариана, служанка, испуганная моим криком, вбежала в комнату.
- Я опоздала! Я знала, что Вы будете искать ее, поэтому я пошла в комнату босса и забрала ее обратно. Вот она!
- Какой обман, - сказал человек, который был похож на одну из моих птиц; его голос был резким и тоскливым, - она может быть и добра и тактична, но только не со мной.
Для меня сердце Марианы было сладко, как груша в меду. Так говорят на юге моей страны.
ГЛАВА 10.
Спустя несколько дней Пепе Чакон ворвался в мою комнату с новостью:
- Прежде всего порадую тебя. Мы уже назначили день для твоего концерта в Атенео, но это было не так то просто сделать. Те, что помоложе, которые возглавляют музыкальную секцию, были категорически против концерта и отвергли мою просьбу о зале. Тогда я обратился к жирным котам, которые управляют. Они были шокированы тем, что я, простой студент, осмелился подойти к ним с такой дикой идеей. Эти жирные коты считают себя хранителями целомудрия Атенео и, подобно Аргусу, спят с пятьюдесятью открытыми глазами. Их высокопреосвященства осеняли себя крестным знамением при мысли о кощунственном веселье в зале, в то время, как молодые хихикали при слове «музыка», когда я упоминал, что твой репертуар включает Гайдана, Моцарта, Шуберта ... Они на самом деле считали, что речь идет о какой-то шумно-веселой музыкальной пародии. Даже мои лучшие друзья, которые делали вид, что всецело на моей стороне, предлагали перенести концерт на будущий, менее по плану загруженный год. И все, знаешь ли, в надежде, что эта затея будет отложена в долгий ящик или забыта к тому времени. Все, к чему они стремились, это избежать музыкального скандала.
- Слушай дальше. Я уже был готов отказаться от всего, когда появился Хосе Мария Искиердо - человек широкого кругозора, который слышал, как ты играл в Севилье. Мы объединили наши усилия. Настойчивость, с которой Хосе Мария повел дело, а также солидная репутация, которой он пользуется в Атенео, привели нас к благополучному исходу.
- Я никогда не встречал его, - сказал я,- но в Севилье о нем говорят очень благосклонно. Говорят, что он обо всем очень хорошо осведомлен и имеет удивительно оригинальные идеи. Я рад, что гитара приобрела такого защитника.
- Теперь дело за тобой, - продолжал Пепе, - ты должен прочистить глухие уши этих людей и изменить их искаженное представление о гитаре. Твой концерт должен поставить их в такое положение, что они должны будут поздравить нас! Отбери свой лучший репертуар и играй как ангел!
Сияя от счастья, я сказал ему:
- Ты больше дъявола знаешь о том, что происходит на небесах, но если ты гарантируешь мне, что ангелы играют на гитаре, то я могу умереть счастлывым и - добавил шутливо: - Не хотелось бы мне когда-нибудь заснуть в этом мире с гитарой в руках и проснуться в ином, играя на арфе. Там на небесах они еще не достигли большого музыкального прогресса, потому что все еще придерживаются арфы или органа.
День моего концерта, подобно вечеру испытаний странствующего рыцаря, был так близок и само событие было настолько решающим для моего будущего, что я принялся за занятия с удвоенной энергией и порвал все отношения с внешним миром. Я жил в одиночестве в моей комнате, забыв время и отрываясь только для самых необходимых дел. Много ночей я почти не спал, и приглушая звук гитары с помощью ткани, неустанно совершенствовался, очищая трудные пассажи от едва заметных ошибок.
Только Мариана приходила время от времени, чтобы нарушить мое увлечение, принося с собой плутовскую болтавню простого Мадрида. Иногда, очень поздно, она прокрадывалась в мою комнату и, видя меня все еще за работой, прикидывалась рассерженой и бранила меня. Взяв у меня гитару, она укладывала ее в футляр и затем осторожно толкала меня к кровати. Наконец, когда мои глаза закрывались, она осторожно выскальзывала из комнаты.
Однажды ночью хозяйка пансионата застала ее в моей комнате. Мариана была в ужасе. Воспользовавшись тем, что ее муж спал сном, подобным сну животных, хозяйка, как обычно, направилась в соседнюю комнату бравого и всегда недремлющего артиллерийского офицера. Девушка пыталась уйти, но хозяйка, полагая, что может извлечь какую-то выгоду из инцендента, загородила собою дверь. Придав своей руке твердость, которую она из-за позднего часа не могла придать своему голосу, хозяйка сказала:
- Убирайся вон!
- О, пожалуйста сеньора, не уволняйте меня. Я приличная девушка. Обещаю работать за двоих без дополнительной платы. Не выгоняйте меня.
Казалось, что мольба Марианы исходила из самой души.
Получить двойную работу от девушки без дополнительной платы показалось хозяйке чем-то заслуживающим внимания. Смягчив прокурорский тон своего голоса и расслабив руку, она изменила свое решение:
- Иди в свою комнату, девка. Быстро!
Мариана убежала.
Хозяйка повернулась ко мне и ритмически постучала ногой по полу, со значением «Ах ты, хитрый лис!». 
 ГЛАВА 11.
Концерт в Атенео был обескураживающим для такого неопытного и трусливого мальчика, каким был я. Так-как результаты его не были очевидны сразу, то я считал, что выступление мое было неудачным и эта мысль втайне угнетала меня. Мои сбережения таяли с ужасающей быстротой; у меня осталость средства только на неделю и никаких перспектив в будущем. Но я скорее бы умер, чем поведал о своем бедственном положении даже своему лучшему другу.
Рамирес прислал мне записку с предложением встретиться с ним, и я очень неохотно пошел к нему. Мой пессимизм рисовал мне все в черном цвете; я решил, что добрый мастер гитар так же, как и я разочарован в концерте и теперь ищет подходящего пути для того, чтобы вернуть себе гитару, которую он так любезно предоставил мне в кредит.
- А, наконец-то пришел, артист, - приветствовал меня Рамирес. Мне почудился в его улыбке сарказм.
- Я еще не совсем хорошо себя чувствую, - ответил я, избегая его взгляда. Лихорадка время от времени возвращается и я очень медленно поправляюсь.
- Никто бы не подумал в тот вечер, что Вы страдаете недостатком сил. Какя мощь! Какая страсть! Я был глубоко взволнован, когда услышал, как четыре маленьких кусочка дерева, которые я соединил вместе, могут производить такую прекрасную музыку. Я никогда не был еще так горд своей работой! Когда я слышал с каким энтузиазмом аплодирует вам пубилка, мне хотелось встать и сказать: «Эй, добавьте немного хлопков и в мою сторону. Я тоже имею право на небольшую долю в этом триумфе; если бы не я, Вам понадобилось бы гораздо больше времени, чтобы встретиться с этим артистом и оценить его музыку». Знаете, утром после концерта я поздравил моих умельцев, особенно вот этого, скромного, моего лучшего, - сказал он, указывая на Сантоса Хернандоса.
Слова Рамиреса были бальзамом для моей души, но я все же излил ему сердце.
- Я расстроен отрицательным результатом концерта, сеньор Рамирес. Верно, публика аплодировала мне, друзья и даже посторонние подходили, чтобы поздравить меня, но другие обстоятельства более показательны, чем лесть. На концерте присутстваволо несколько известных мадридских музыкантов, но ни один из них не подошелд ко мне после концерта, чтобы поговорить или сказать что-либо о гитаре. Одно только их молчание доказывает презренье ко мне и тщетность усилий моих. Я не чувствовал ничего кроме стыда и поражения. Пресса также не побеспокоилась напечатать хотя бы одно слово об этом концерте. Я посмотрел газеты за последние десять дней и не нашел нигде даже упоминания о моем имени. Было бы глупо с моей стороны поверить, что концерт или артист оставили след в этом городе. Кроме того, известный импресарио, которого я ожидал, так и не показался. Итак, пропали мои мечты о контракте, путешествиях, славе, богатстве. Все это рухнуло, как песочный замок. Теперь я просто не зная, что мне делать, куда направиться ...
- Господи Иисусе! Да вы могли бы утонуть в наперстке! - воскликнул Рамирес, - Не падайте духом и слушайте меня. Музыканты, о которых вы говорили, были удивлены и впечатление их было благоприятным. Я сам слышал, как они говорили об этом. Они только сожалели, что Вы взяли гитару. Вы знаете, это все тот же старый вопрос. И если они не бросились поздравлять Вас, то только потому, что Вы еще новичок, а они почтенные, важные люди и хотят сохранить дистанцию. Вот и все. Что касается корреспондентов, то наша газета их не имеет. Тот, который пишет отчет о бое быков, является ин-факто музыкальным критиком, даже если он понимает в том меньше моей бабушки. Забудьте об этом импресарио, мы найдем другого. В Мадриде нет специалистов по устройству концертов, но даже дурак может взяться за это, если почует выгоду. Утешьтесь и перестаньте беспокоиться.
Он замолчал, чтобы дать мне время вникнуть в его слова и продолжал:
- Разве Вы не собираетесь спросить меня, почему я хотел видеть Вас? Мне почти расхотелось говорить Вам, но ... так уж и быть! Директор иностранного банка в Мадриде - он редкий энтузиаст в музыке - хочет, чтобы Вы играли в его доме. Он предлагает вам двести песет. Вы согласны?
- Согласен?! - Я был вне себя от радости.
Со временем я узнал, что мой концерт в Атенео был действительно описан в частных письмах. Друзья и судьба дали мне возможность прочесть, даже приобрести, некоторые из них. Они выражали мнение такое различное, какие были их авторы - мужчины, женщины, музыканты, дилетанты, случайная публика, которая слышала мою игру в тот вечер. Я привожу здесь некоторые отрывки из них, которые, на мой взгляд, заслуживают внимание и которые я могу воспроизвести.
От Марии Куэрол, пианистки - той самой молоденькой девушки, которую я встретил в поезде по дороге из Кордовы в Мадрид - к своей тетке: «... и молодой человек, которого мы встретили в поезде, наконец, дал свой концерт в Атенео. Я пошла с кузином Пако ...Он показался мне бледным и худым. В его репертуар не были включены очень значительные произведения, но, как ни странно, я не заметила их отсутствия. Казалось, даже освещение было облагорожено гитарой ...Я была очень взволнована - он играл прелестную баркаролу Мендельсона, которую с тех пор я играю сама, хотя ее нежная поэтичность губится роялем. Все же я играю ее, хотя бы только для того, чтобы снова испытать ту дрожь, которая охватила меня, когда я слышала ее исполнение на гитаре... Его наградили бурными аплодисментами и было скорее смешно, чем грустно, видеть, как неуклюже он принимал их. Кроме того, он был одет в смокинг, который был явно велик ему. Несомненно, эта вещь взята у кого-то, кто значительно полнее, чем он сам... Под конец я убедила Пако, что мы должны поздравить его. Пако сопротивлялся - вы знаете, какой он поклонинк Вагнера - Эта сокровенная музыка гитары показалась ему слишком легкой в сравнении с оркестровым величием его идола. Я хотела поблаголарить молодого человека за приглашение и сказать ему несколько теплых слов. В конце концов, это было самое меньшее, что я могла сделать. Он был окружен своими друзьями, но сразу обернулся ко мне, как только увидел меня. «Как мило, что Вы пришли! Я не мог видеть Вас в темноте, но чувствовал Ваше присутствие в зале», - сказал он мне. Пако нахмурил брови, а я в течение некоторого времени не знала чего сказать. Наконец, смущённая наступившей паузой, я неосмотрительно обратила внимание на его плохой смокинг, сказав: «Вы выглядите очень элегантно.» Он покраснел и стал очень серьёзен, видимо глубоко оскорблённый моими словами. «Я вижу, что мой, взятый напрокат костюм не избежал Вашего внимания, сеньорита», - ответил он с горьким упрёком. Его неожиданное замечание заставило меня почувствовать себя пристыженной и, желая загладить вину, я пригласила его придти к нам домой как-нибудь в послеобеденное время. Пако не поддержал моего приглашения и выражение его лица изменилось, как – будто между нами был втайне заключён мир. Когда мы стали прощаться, он пожал мне руку и едва кивнул Пако. «Он очень самоуверен», - сказал Пако, когда мы ушли... Но вот уже прошла неделя, а мы ещё не видели молодого гитариста в нашем доме. Придёт ли он?..»
А вот из другого письма, написанного типичным надменным членом Атенео: «Я мало чего могу сказать об этом концерте с гитарой, так как мне не хватило терпения высидеть до конца и я ушёл прежде, чем окончилось первое отделение. Этот глупый юноша делает бесполезные усилия, чтобы переделать гитару с её постоянным характером бога Диониса в инструмент Аполлона. Гитара соответствует страстной экзальтации андалузийского фольклора, но не чёткости, порядку и структуре классической музыки. Только глупец осмелился бы нарушить законы, которые разделяют эти два мира: плоть и дух, чувства и интеллект. Боги накажут его за самонадеянность, как они однажды наказали Марсиа, хотя, возможно, он не заслуживает такого славного конца, а только безмолвие и забвение.»
Следующее письмо какими-то невероятными путями попало в руки Рамиреса, мастера гитар и несколькими неделями позже, ко мне. Оно было написано учеником Тарреги, которого я в последствие прозвал «Таррегофором», потому, что, казалось, он всё время ведёт за собой учителя; он имитировал походку Тарреги, призношение, каждый его жест, как бы в подтверждение шуточного замечания Бенавенте: «Да будут благословенны наши ученики, так как их уделом будет наследоваь наши ошибки».Что касается Тарреги, то это были не ошибки, а прекрасные качества, которые становились карикатурой оригинала в подражании его учеников.
Письмо было послано к Отцу Кореллю из Валенсии:
...Я, несмотря на многие благословения, которые я получил от Вас, когда уехал из Мадрида, не могу сообщить Вам ничего положительного, дорогой отец. Этот город похож на каменную стену, когда он принимает артистов из провинции. Что должен был перенести Ваш возлюбленный Таррега при безразличии этих врагов гитары. Нечего удивляться, что он покинул Мадрид сразу же после окончания занятий в Королевской консерватории и уехал преподавать в Валенсию и Каталонию, где приобрёл настоящих друзей и почитателей своего искусства и своей личности, таких, как Ваш покорный слуга. Я позволю привести Вам пример, как жители Мадрида были введены в заблуждение, относительно гитары. Несколько дней назад молодой андалузский гитарист дал концерт в Атенео. Никто не знает его настоящего имени. Он, должно быть, назвался «Сеговия», чтобы привлечь внимание публики. Он играл безвкусную программу бок обок с транскрипциями больших мастеров, в которых он позволил себе непростительные вольности и осмелился играть что то из своего собственного. Его непринуждённость и самоуверенность произвели впечатление на публику. Это не был непосредственный успех, а только законный... Почему этот молодой человек занялся гитарой? Он так далёк от понимания благословенной школы нашего возлюбленного Тарреги! С первого взгляда можно видеть, что положение его рук неправильно; если он достигает скорости и чистоты в трудных пассажах то только благодаря какой то мутации, а не потому, что применяет должные правила. Но, что хуже всего, дорогой отец, он щиплет струны ногтями! ...Как было возможно для этого артиста-самоучки дать концерт в Атенео? Это тайна. Говорят, что он приехал из Севильи, снабжённый рекомендательным письмом к тузам столицы. Может его действенные способности кроются в андалузских народных напевах и таким образом он смог надуть этих афисионадос! ...А тем временем я здесь без влиятельного покровителя. Мои пальцы становятся малоподвижными и вероятность того, что я буду допущен к концерту в Кружке Изящных искусств всё ещё мала...
И, наконец позвольте мне процитировать несколько строк из письма, написанного к Иокину Турину его другом-композитором:
Когда вы так возвышонно говорили о гитаре об этом Льобете или Льовете, которого, как Вы говорили, слышали в Париже, я подумал, что это один из примеров вашего андалузийского преувеличения; но и только что слышал Атенео, молодого гитариста и был поражён богатством возможностей, предлагаемых нашим популярным инструментом. Артист – молодой человек из Гренады по имени Сеговия, известный в Севилии. Переберал струны с искусством и проворством, играя некоторые маленькие вещи Тарреги и, в основном, транскрипции миниатюрныкх классических и романтических произведений. И кажется, что характер инструмента более подходит для незначительных произведений, например Альбениса и Малатса. Мне говорили, что этот молодой человек даже играет некоторые фуги Баха. Думаю, что это походит на обучение собаки ловким фокусам. Вот что действительно было бы интересным, если бы мы знали инструмент лучше, и если бы гитара могла бы привлечь достаточно виртуозов, это создало для неё типичный испанский репертуар. Репертуар, как бы взятый из музыки, которую играют в кафе, как Ваша Школа Пения (если Вы простите за сравнение).
Я думаю, что эти отрывки говорят о разнообразии впечатлений, вызванных моим концертом лучше, чем мог рассказать я сам.
ГЛАВА 12.
Однажды вечером мой очаровательный и неугомонный гид Педро Чакон повел меня в знаменитое кафе де Леванте, где собирались писатели, художники, музыканты и другие артисты. Некоторые были стары и прославлены, другие юны и еще неизвестны. Все, однако, были ярки, остроумны и приправляли свои спичи изобилием сквернословия. Общество разбивалось на враждебные друг другу отдельные группы.
Мои глаза провинциала искали и с радостью узнавали лица, постоянно появляющиеся в печати. У одного столика, за которым председательствовала известная в литературе фигура Велле Тиклан, сидели: художник Хулио Ромеро де Торрес и его брат Энрике, писатели Перес де Айала, Мойя дель Пино и второстепенные репортеры газет и журналисты, подбирающие крошки, падающие с этого празднества интеллекта.
Треугольная голова Хасинто Бенавенте, окруженная поклонниками, была видна за другим столиком. Около него находился незнакомый гибкий молодой человек, приятной внешности и с изящными манерами.
Дон Хасинто, как драматург, был на вершине своей славы и его пьеса «Ла Малкерида» /страстный цветок/ окончательно утвердила его славу, как в Испании, так и в Латинской Америке; города соперничали друг с другом за честь принять его; газеты – за право перепечатывать эти блестящие столбцы, которые появлялись по понедельникам в Эль Империаль. Каждая поговорка Бенавенте передавалась из уст в уста. Огромный ленивец, который подписывал свои статьи «Эль Кабальеро Аудес» /Дерзновенный рыцарь/, но чье настоящее имя было Хосе Карретеро Повилло, очень часто был жалом эпиграмм Дона Хасинто.
- Он прав, называя себя кучером /карретеро/, так как он уже перевалил возраст молодого бычка, – сказал однажды дон Хасинто.
Как обычно, «Эль Кабальеро Аудес» отреагировал. Как-то после обеда они встретились при входе в кафе Гато Негро. Взбешенный журналист остановился перед хрупким Доном Хасинто.
-	Я никогда не пущу сукиного сына вперед меня! – крикнул он.
-	А я пущу, - ответил Дон Хасинто, шагнув в сторону.
Конечно, Бенавенте и сам частенько становился мишенью для врагов и завистников. Я не могу вспомнить, когда именно он поставил «Леди», но не могу забыть, что через несколько часов после первой постановки местный поэт заставил хохотать весь Мадрид над такими строками: 
                  Дон Хасинто Бонавенте 
                 Впервые показал «Леди»,
                  Народ говорит:
                  «Как же он это сделал своевременно!»
Повсюду в кафе молодые люди, иконоборцы, большей частью с короткими руками, длинными нечесанными волосами, а некоторые с нечистой совестью, привлекали всеобщее внимание своими громкими голосами и яростными нападками на работы известных людей. До того, как слава выдала им свое благоволение и избавила их от неизвестности, эти, преждевременно озлобленные люди, поносили всех, кто добился успеха; немногие избежали их саркастических замечаний. Но счастье, я не пошел в ногу с моими сверстниками. Почему-то жизнь не была слишком сурова ко мне и, возможно, поэтому я был способен перейти от юности к зрелости без особо растущего чувства огорчения, глядя одинаково на успехи друзей и врагов с удовлетворением и внутренним спокойствием.
Местная буржуазия также посещала кафе и глазела на готовых к борьбе политиков – главным образом левых убеждений – и на выдающихся людей театрального мира. Все без исключения понижали свои голоса и усаживались послушать Корвино или Бальса, из которых первый был пользующийся большим уважением скрипач Мадридского симфонического оркестра, а последний – посредственный пианист. Оба исполняли в кафе каждый вечер серьезную музыку. В это время в кафе устанавливалась напряженная тишина, за исключением тех случаев, когда присутствовал знаменитый писатель Рамон дель Валье Инклан; его равнодушие к музыке, свойственное большинству людей литературы Испании, было известно всем. Он чувствовал тайное удовлетворение, привлекая к себе гневные взгляды и шумные требования тишины со стороны любителей музыки, находящихся в кафе. Он отвечал на это едкой остротой и этим переносил центр внимания на себя /возможно, это было его целью/. Нечего говорить, что музыканты чувствовали себя оскорбленными этим величественным, болтливым и нелепым врагом музыки.
ГЛАВА 13
Однажды безлунной и теплой майской ночью Пепе Чакон сделал эксцентрическое предложение группе друзей, собравшихся в моей комнате: перенести наше собрание на заброшенное кладбище на улице Фуэнкаррал, где я должен буду продолжать играть для них. План был принят с энтузиазмом; мы были в том возрасте, когда все, что противоречит здравому смыслу, кажется интересным. Только Маноло де Убеда отнесся к этому неодобрительно, но так как он возражал всегда и по всякому поводу, мы не вняли его доводам и отправились выполнять нашу затею.
Нас было человек десять. В компании находился и Др. Беренгуэр, который, несмотря на свой возраст, был принят в наш кружок благодаря своим веселым и зачастую плутовским рассказам о дворе Марокканского султана, домашним врачом которого он был.
Двое из нас несли черный футляр с гитарой так, как обычно носят гробы. Остальные следовали сзади в виде похоронной процессии, глубоко вздыхая всякий раз, когда прохожий останавливался посмотреть или, приподнимая шляпу, шепча: «Бедная душа». Некоторые встречные употребляли наиболее характерное мадридское выражение, слышимое на детских похоронах: "Ангелы небесам, а живущим шоколад».
Взобравшись на кладбищенскую стену, мы осмотрелись вокруг, место, где можно было бы расположиться. Тишина и темнота вселяли страх даже в самых храбрых из нас. Когда наши глаза начали привыкать к темноте, мы увидели в отдалении какие-то блуждающие огоньки. Внезапно нас поразила мысль, что мы пришли беспокоить умерших и в течение долгого времени мы сидели неподвижно, ругая себя и друг друга за то, что согласились на эту сумасбродную затею.
Кто-то вынул из футляра гитару и передал ее мне. Тихо, как будто во сне, я заиграл Анданте из четвертой сонаты Бетховена. Великий глухой вложил в это произведение свое глубочайшее и наиболее поэтическое чувство: жалобу и надежду, вопрос и ответ, строгую гармоническую молитву, которая неизбежно, может тронуть небеса тоской человеческой души по прошлому. Короткие печальные фразы, вперемешку с минутами спокойного раздумья, ведут к свободно текущей песне, которая замечательно контрастирует с волнующими интервалами первой темы. Это чудо повторяется в быстрых, мелодических звуках в высоком регистре.
Мы чувствовали себя потрясенными красотой пьесы, ее чистым звучанием, одухотворенным гитарой, жуткой окружающей нас обстановкой. Я обнаружил, к глубокому своему удивлению, что мои пальцы безошибочно извлекают требуемые звуки, несмотря на темноту и мое состояние.
Я кончил и не стал больше играть. Никто также не просил меня об этом. Как бы по молчаливому соглашению мы не хотели нарушать впечатление, произведенное на нас музыкой.
Наступило молчание. Затем Гои де Сильва прошептал:
- Смотрите, смотрите!
Один из маленьких отдаленных огоньков стал увеличиваться в размере и приближаться к нам, но остановился на некотором расстоянии.
- Кто идет? – Голос был хриплым и угрожающим. Полувопросительно, полуумоляюще он повторил:
- Кто идет?
От страха мы не могли вымолвить ни слова. Чакон первым обрел дар речи.
- Это должно быть сторож, - сказал он нерешительно.
- Мы люди мира! – крикнул кто-то из нашей компании, показывая освещенный веками сигнал к добрым намерениям.
Действительно, это был сторож, который услышал нежную неземную музыку и был очень испуган. Обнаружив, что мы состояли из плоти и крови и, судя по нашим голосам, еще и молоды в придачу, он обругал нас, скрывая свои чувства. Однако, мысль, что мы можем быть пьяны или готовы к драке, заставила его снизить тон.
- Если вы не уберетесь немедленно, я свистну и позову полицию.
- Успокойтесь, мой добрый человек, - сказал Фернандо Фортун. Не надо говорить об осквернении или пьяницах. Мы все студенты, артисты, музыканты и мы пришли…
- Часовой, - вмешался Др. Беренгуэр, боясь, что лирические разглагольствования поэта могут плохо кончиться, - Возьмите этот дуро и выпейте завтра за наше здоровье. А теперь, пожалуйста, откройте нам ворота.
Рассказ здесь не кончается и, чтобы кончить его, я должен совершить скачок на несколько лет вперед. Гои де Сильва опубликовал в Ла Эстера, мадридском еженедельнике, сообщение об этом ночном приключении и, кроме того, доказал, что его память удивительно точна. Поддавшись своей фантазии, он добавил Тортолу Валенсия, танцующую голой вокруг памятников под прозрачный ноктюрн Шопена, который играл я. Статья появилась за несколько дней до ежегодного бал-маскарада в Барселонском Артистическом Кружке, на котором я присутствовал. Там была и Тортола, центр внимания группы артистов и газетчиков.
- Андрес, - позвала она с ее всегда присутствующим английским акцентом, – Гои де Сильва должно быть выдумал эту историю!
Я посмотрел ей прямо в лицо, не моргнув глазом:
- Но, Тортола, как Вы могли забыть такую ночь?
Она колебалась.
- Конечно, Андрес, как глупо с моей стороны! Как я могла забыть.
Прошло еще несколько лет. В 1923 году я приехал, чтобы дать свой первый концерт в Мехико. Один из этих, преодолевающих все препятствия журналистов, пришел ко мне в отель и попросил интервью.
- В это утро Тортола Валенсия описала в деталях ту ночь, когда она танцевала раздетая под Вашу музыку на мадридском кладбище, - начал он. – Можете ли Вы рассказать мне, что Вы помните об этом инциденте? Было бы интересно дать обе версии в моей статье.
- Я могу рассказать об этом, но только для Вашей собственной информации и, если Вы обещаете не использовать ее, - ответил я.
Он дал мне слово, что в его рассказе не будет упомянуто о том, что он услышит и, что он будет основан на других темах этого интервью.
- В моем рассказе Тортола Валенсия упомянута не будет!
Успокоенный, я описал детально все, что действительно имело место, включая полет фантазии Гои де Сильва и внезапное возвращение памяти Тортолы на бал-маскараде в Барселоне. Мы оба смеялись и, задав несколько шаблонных вопросов, журналист удалился. К концу той же недели он опубликовал статью, которая содержала в себе все то, что он обещал не использовать.
Несколькими днями позднее я снова встретил Тортолу, на этот раз в испанском клубе в Мехико. Она бросилась ко мне.
- Андрес, как Вы могли забыть такую ночь? Возможно ли это? – сказала она, многозначительно делая ударение и, изображая такую бурную ярость, что я испугался, как бы стекла очков не расплавились.
- Конечно, Тортола, как глупо с моей стороны! Ведь это было так много лет тому назад. Как я мог забыть?
ГЛАВА 14.
Я бы хотел сделать небольшой перерыв перерыв и представить некоторых моих друзей и знакомых, которые занимали значительное место в моей жизни во время моего первого пребывания в Мадриде. Они были, или стали, музыкантами, артистами, а некоторые из них в настоящее время пользуются уважением в мире ораторов Испании.
Кое-кто из читателей, знакомых с испанской культурой, может узнать имена, известные в театре и литературе. Они прочно вплетены в мою долгую и разнообразную жизнь, и я считаю своим долгом представить их теперь.
Мы часто встречались в кафедре Леванте. Тертулиа, как называлось это сборище интеллектуалов, заключало в себе Пепе Чакона и его друзей из Атенео, которые помогли мне в организации концерта. Большая часть этого тертулиа была дружественной, веселой и остроумной. Но некоторые, надо признать, были педантичны и даже высокомерны. Нет надобности говорить о том, что я сближался с теми, мысли и чувства которых разделял, избегая, насколько возможно, других. 
Из последних наиболее пельмазо, используя андалузийское выражение, был Маноло де Убеда, среднего роста с небольшим брюшком, с бледным, даже бескровным лицом. Он носил чрезвычайно изящное пенсне и через тонкие как яичная скорлупа линзы, был виден его умный, выразительный, высокомерный взгляд. Он был высокообразованным человеком и со временем стал переводчиком, но его работа, хотя и точная, была, на мой взгляд, слишком холодной и сухой. Он добился некоторого признания в литературных кружках и в 1930-х годах, во время республики, занимался дипломатической деятельностью.
Так как семья Манола де Убеда была состоятельной, то он имел возможность в юношеские годы собрать великолепную библиотеку, в которой прятал свои многообещающие идеи. Он часто менял свои увлечения светилами научного мира и бывал настолько захвачен кем-либо из них, что сам Маноло, как мы утверждали, терял самого себя, как Маноло… Это состояние делало его только эхом книг, которые он хранил в своей библиотеке. Он много читал, но воспринимал мало.
Маноло посчастливилось обручиться, а позднее венчаться на чрезвычайно привлекательной, изящной молодой блондинке из Мадрида – Маруйе Монторо. Это был случай исключительного влечения. Так как Маруйя флиртовала с таким серьезным господином, как Гомер, Цицерон, Гете, Гегель и другими. Она гордилась, что может цитировать не каждого. Мне думается, что если бы эти люди были живы, то вполне возможно, что ни один из них, как бы мудр он ни был, не смог бы отказаться от короткого, но приятного перерыва в своих занятиях, чтобы провести время с красивой Маруйя.
Маноло был всегда доволен собой, а также тем, что Маруйя его невеста. Ходили слухи, что однажды, когда они были наедине, он нежно заключил ее в объятия и прошептал ей на ухо: «Я не смею поздравить сам себя с тем, что я самый счастливый человек на свете, но я могу сказать, что я очень близок к тому, кто может это сказать».
Членом нашей повседневной компании был, конечно, Пепе Чакон. Менее часто мы видели Педро Салинаса, с его заумными речами и неприятным голосом, чей поэтический огонь, для меня, по крайней мере, был скорее похож на тлеющие угли, чем на горящее пламя. Часто присутствовал поэт и драматург Франсиско Виллаеспеса, многие советы которого я в то время знал наизусть и едва могу их вспомнить сегодня. Виллаеспеса не отдавал себя полностью Испании и верно, что самым суровым критиком испанского артиста являются критики его собственной страны, особенно, если они принадлежат к кругу его друзей.
- Он действительно умен, - говорили некоторые на этом сборище.
- Кто это? – регулярно задавали вопрос сомневающиеся.
- Такой-то.
- Что вы подразумеваете под словом умен? Он мой друг!
Наконец, к группе принадлежал Хосе Мария Искьердо, который был наиболее достойным, чем любой из нас. Его преждевременная смерть была большой потерей для испанской литературы и то, что он оставил, является лишь слабым отображением его действительного таланта, хотя и служит зеркалом его возвышенной души. Чрезвычайно восприимчивый к искусствам, Искьердо мог понимать хорошую музыку скорее интуитивно, чем по привычке или благодаря своим знаниям. Страсть его голоса, который не обладал выразительными подъемами или спусками, заставляла нас воспринимать его мнения или убеждения.
Время от времени к группе присоединялся сеньор Эгонес, богатый тщеславный дилетант. У него в доме был установлен механический орган, который он приводил в действие нажимом педали, причем, раскручивался ролик с записями произведений Шуберта. Музыкальное увлечение сеньора Эгонеса не шло дальше этого. Я часто встречал Пепито Замора, трагикомическую ошибку природы. Ни он, ни его сестра не соответствовали своему полу. Будучи больше женственным, чем мужеподобным, Пепито обладал голосом, наклонностями и жестами, присущими женщине; его сестра, напротив, имела выдающуюся челюсть, низкий голос и орлиный взгляд, который она бросала на девочек в своей школе. Пепито хорошо делал наброски; следуя своему призванию, и не обращал внимания на возражения семьи, он сделался модельером.
За ним неотлучно следовал Маркиз де Хойос и Винент, посредственный новеллист, так же убежденный, как и Пепито. Когда эта пара присутствовала на нашем сборище, то доводила нас до колик своими остротами. Однажды Пепито рассказал нам, что его сестра крикнула ему: «Эх ты, эльф», на что он ответил ей: «Рядом с тобой всякий будет называться эльфом». Как-то отец Пепито давал ему нагоняй и, грубо тряся за плечи, говорил ему: «Мальчишка, понимаешь ли ты, что я хочу видеть рядом с тобой только сильного, настоящего мужчину?» На что Пепито ответил: «Да, папа. И я хочу».
Когда кафе закрывалось на ночь, мы переносили наше тертулиа в мою комнату в пансионате, где я часто играл до трех или четырех часов утра. Только немногие любители из нашей компании обладали такой выносливостью, чтобы остаться до конца.
Однажды ночью к нам присоединился Корвино, скрипач кафе, который был также вторым скрипачом мадридского симфонического оркестра. Он был арагонцем, то есть искренним, преданным и упрямым. Он слышал мою игру, и гитара стала откровением для него. Он заставлял меня повторять трудные и выразительные пассажи, и даже целые пьесы.
- Завтра после обеда я представлю Вас маэстро Арбос, - заявил он, - Никто не сможет Вам помочь больше, чем он. Коли Вы ему понравитесь, то он может рекомендовать Вас провинциальным музыкальным группам и иностранцам, конечно, если вы решите путешествовать вне Испании. Встретьте меня завтра после концерта у входа на сцену.
Это было для меня неожиданным счастьем. Я истощил весь свой запас денег и из-за беспокойства страдал бессонницей. Особенно мне становилось страшно, когда кто-нибудь в кафе де Леванте указывал на какого-нибудь ободранного художника, поэта или писателя и говорил: «Видите этого человека в углу? Поджаренный гренок и кофе, которое он так жадно поглощает, - единственная его пища за весь день. Он уже много раз занимал у меня и знает, что больше ничего не получит». Перспектива опуститься до того, чтобы занимать или довольствоваться только куском хлеба в день, бросала меня в дрожь, и мои мысли становились черными как сажа.
Когда Корвино сообщил мне, что намерен представить меня Арбос, мои надежды снова воскресли. Арбос был главным жрецом испанского музыкального мира; он безапелляционно одобрял или порицал начинающих и бывалых музыкантов, композиторов, газетных критиков и театральных импресарио. В наших глазах, глазах испанцев, его небольшая голова была окружена ореолом славы. Это действительно было так. После окончания занятий под руководством Монастерио, он был послан королевой Марией Кристиной в Брюссель, где продолжал заниматься скрипкой под руководством Вьетемпа и композицией под руководством Гаваэрта. Позднее было интересно сравнивать строгость и четкость вещей Гаваэрта с пустыми произведениями Арбоса, лучшим из которых было феерическое сасси – танго для скрипки. Возможно, это была единственная пьеса, заслуживающая того, чтобы ее запомнить.
В ту ночь я спал беспокойно. Утром Мариана пришла будить меня.
- Сеньорито, Вы проспали! Уже десять часов, а Ваша гитара молчит.
- Что это у вас там? – спросил я, заметив, что она держит что-то в руке.
- Надушенное письмо. Запах, по-моему, отличный.
- Дайте мне его.
Я вскрыл письмо и улыбнулся. Оно было от Марии Куерол. Уголком глаза я видел, что Мариана наблюдает за мной.
- Его принес мальчик, - сказала она. – Я сказала ему, что сеньорито еще спит, и я не смею будить его, потому что он рассердится и возможно запустит в меня чем-нибудь. Он придет за ответом.
- Зачем Вы отослали его, - закричал я на нее. – Вы лгунья, Мариана. Вы знаете, что я всегда встаю рано и всегда в хорошем настроении.
- О, сеньорито, теперь Вы рассердитесь на меня. Я только пошутила. Я приказала мальчику дожидаться внизу.
Мария Куэрол приглашала меня придти сегодня после обеда в дом ее дядюшки, и я сразу согласился. Сказать по правде, я часто думал о ней.
Две такие удачи в один день подействовали на мою кровь, как шампанское. Я был так взволнован, что не мог ни работать, ни читать; и, перескакивая с мысли на мысль, я больше предавался мечтам, чем работе. Счастливый, я вышел из дому, чтобы подышать свежим воздухом Кастилион плато, который придает силу и укрепляет дух, впитать майское солнце или, если оно слишком жгучее, насладиться влажной тенью тротуаров. Этот день был праздником для моих чувств и радостью для сердца.
Мадрид в те дни был ярким и симпатичным. Современные массивные здания изменили лица европейских городов, а Мадрид сильнее, чем большинство других. Непрерывный поток машин, двигающихся по улицам Алцала, Прада и Касселана, кружащихся в водовороте около Пуэрта дель Сол и Плаца да ля Кибелес, кажется, более плотным в узких местах; люди спешат вдоль улиц и скапливаются у перекрестков, ожидая, когда полисмен разрешит им проход на другую сторону этого потока. Вся эта кипящая масса машин и людей отняла у нас пространство, и даже время, необходимое для того, чтобы насладиться городом.
Каким иным был наш Мадрид!
Больше экипажей, чем автомобилей, а в жару, сразу после полудня, экипажей больше на стоянках, чем на улицах; обслуживались они болтливыми кучерами, которые заставляли своих лошаденок двигаться при помощи ругательства и ласковых слов, а также щелкая языками и хлопая кнутами. Люди выходили, чтобы неторопливо предпринять свою каждодневную прогулку, всегда готовые начать разговор по любому поводу и забыть самое время и место назначения. Красочные уличные торговцы продавали вразнос лотерейные билеты, безделушки, цветы, газеты. Их голоса перекрывали голоса конкурентов, наполняя кристальный воздух песнями и криками. Молодые девушки, прогуливаясь в своих типичных мадриленья – шалях,  привлекали страстные взгляды мужчин и вызывали хор комплиментов и вздохов.
Сегодня гул автомобильных рожков тонет в шуме городской жизни, превращая его многокрасочный звук в резкий монохорд, которому не хватает человеческой вибрации. Люди мчатся только по делам. Если они идут пешком, то заняты проблемой, как бы их не переехали или не раздавили автобусом. Более счастливые сидят в машине согнувшись, из которой они едва могут видеть что-либо сквозь узкие щели окон. Больше прохожих, чем гуляющих. Приветствие случайно встреченного товарища коротко и нетерпеливо. Да и кто встречает друзей на улице в наши дни? Это равносильно, как отыскивать иголку в вошедшем в поговорку стоге сена. Страсть к путешествиям наполняет города иностранцами, особенно в летнее время, и мы никого не узнаем.
Один мой приятель из Кордовы сказал: «В наши дни путешественник должен больше доверять своему путевому журналу, чем своей памяти или восприятию. На днях, – продолжал андалузец, – я видел, как одна иностранная дама справлялась в своем расписании. Внезапно она воскликнула: «Сегодня пятница. Тогда… это должна быть Кордова!»     
ГЛАВА 15.
Мой рассказ переносит нас из Мадрида в Валенсию, опуская судебные процессы и лишения, которые досаждали мне последние пять месяцев моего пребывания в столице. Мне не хватает умения или мужества собрать в несколько предложений воспоминания и чувства, которые овладевают мною, когда я мысленно обращаюсь к тем дням. Мне трудно сократить непринужденный ход событий в моем рассказе и продолжить его в виде, подобном симметричным английским паркам, которые выглядят такими свежевыбритыми каждое утро. Я хотел бы поступить так же, как поэт, который написал своей возлюбленной мадригал из двух строф и послал его со следующим постскриптумом: «Простите меня, мадам, у меня не было времени сделать его короче».
Итак… В Валенсию.
Я купил билет третьего класса и сел на поезд, идущий в город, где нежная память о Тарреге жила в сердцах его друзей, учеников и последователей, причем, эти последние интересовались больше своим инструментом, чем музыкой, как я обнаружил позднее. Было любопытно наблюдать рвение, с которым они все – ученики из-за своих ограниченных взглядов на предмет спора, а остальные без всякой причины – слепо придерживались метода, предписанного учителем в его последние годы жизни: защипывать струны исключительно подушечками пальцев, избегая прикосновения ногтями… в ущерб полноте использования характерных свойств гитары: разнообразию красок и силе звука.
Так как было известно, что я отношусь  к группе еретиков, то я полагал, что не найду радушный прием у почитателей Тарреги. Но мое тяжелое финансовое положение вынудило меня попытать счастье в Валенсии. Это был единственный город, который открыл двери великому мастеру; там его ученики могли играть публично, не рискуя услышать старые пренебрежительные замечания об «антифламенко гитары».
Вскоре после своего приезда меня пригласили в сигарную лавку сеньор Лоскос, которая играла роль капеллы Торрегафилов. Сам сеньор Лоскос мало понимал в музыке и редко ходил на концерты, но его восхищение Таррегой было безграничным. Он никогда не забывал оказывать мастеру финансовую помощь и делал это осторожно, щедро и часто. Жизнь Тарреги была, в основном убогой. Нежная чувствительность его искусства и мягкий характер полностью оправдывали участие и привязанность к нему.
Отец одного из моих друзей в Мадриде снабдил меня рекомендательными письмами к сеньору Лоскосу и отцу Кореллю в Валенсию. Прежде, чем прочесть свое письмо до конца, Лоскос нашел благоразумие умерить мои надежды.
- Чрезвычайно трудно найти в Валенсии аудиторию для гитариста, который не был учеником Тарреги, - сказал он мне.
- Да, мне не посчастливилось знать его, - сказал я в виде извинения, обескураженный не очень приятными перспективами.
Прибыли остальные. Вскоре мы были приглашены в большую комнату позади магазина, где Таррега обычно отдыхал и играл своим друзьям. Мне показали кресло, в котором он проводил время после завтрака и стул с прямой спинкой, на котором он сидел, когда играл. Я был очень взволнован.
Пришел отец Корелль и с удовольствием прочел свое письмо.
Таррега посвятил свой прекрасный прелюд ре-минор этому священнику и это, больше чем клерикальное звание, объяснило мое дружелюбие и уважение, которое я уже чувствовал к нему. Вежливый, умный, мудрый в отношении исповедальни, он подверг меня тщательному допросу в отношении моего происхождения, возраста, семьи, научных знаний, культуры, музыкального образования и, не останавливаясь для отдыха, о моих религиозных убеждениях и поведении. Все, конечно, сдержанным и мягким тоном. Однако в заключение я не мог противостоять искушению почтительно наклониться и сказать:
- Отец, Ваше отпущение грехов, пожалуйста… или я должен сперва исповедоваться?
Это вызвало общий смех и спокойный, дружественный жест священника.
- Мы только хотели послушать, как Вы играете, - сказал он.
Сеньор Лоскос протянул мне одну из двух гитар, лежащих на софе, ту, что была сделана Гарсиа; другая, более хорошая, сделанная несомненно Торресом, предназначалась для ученика Тарреги, гитариста, без ногтей:
Я бегло проиграл несколько аккордов, гаммы, арпеджио, чтобы познакомиться с грифом.
- У Вас должно быть очень мягкие ногти, - задумчиво сказал отец Корелль, – Ваш тон не металлически	.
- Гм, - укоризненно прервал его Лоскос.
- Так как вы все очень хорошо знакомы с общепринятой интерпретацией работ учителя, то разрешите мне предложить что-либо новое, - сказал я им, – мою собственную транскрипцию Второй Арабески Дебюсси.
Они, очевидно, были  удивлены и немного недовольны. Однако я сыграл эту вещь, которая, будучи переложена для гитары, в техническом отношении была дьявольски трудной. Неважно. Мои юные пальцы летали как на крыльях, присоединяя ноту к ноте без малейшей ошибки.
Когда я кончил, то увидел, что все глаза устремлены на мои руки, никто не сказал ни слова. Только отец Корелль позволил себе приглушенное «браво», которое было неодобрительно в полнейшей тишине, субмузыкальные любители не любили такую музыку. Они, вероятно, предпочли бы пассаж из какой-нибудь Карцуэлы.
Я встал, но никто не пошевелился и не заговорил. Попрощавшись с отцом Кореллем, я ушел не оборачиваясь. Никто не обратил внимания на мой внезапный уход, только сеньор Балагуэр и его сын Рафаэль присоединились ко мне на улице.
Я чувствовал себя глубоко оскорбленным и подумал, что если бы Таррега был здесь, он никогда бы не обошелся со мной с такой враждебностью. Я также был обеспокоен моим критическим финансовым положением, так как не знал никого в Валенсии и имел едва достаточно средств, чтобы платить за комнату. Мои перспективы были мрачнее, чем когда-либо.
Сеньор Балагуэр сказал мне следующее:
- Не падайте духом, молодой человек. Мы посмотрим, что можно сделать для Вас в этом городе. Сначала мы должны получить совет от семьи Итурби. Мне кажется, что то, что Вы играли, значительно больше похоже на музыку, чем тот род гитары, который предпочитают эти бессмысленные любители. Приходите ко мне обедать, и мы обсудим это дело.
И мы обсудили. Вскоре я завязал дружбу с Рафаэлем, его сыном, серьезным, умным малым, который имел некоторые способности к гитаре. Если техника его была слабой и элементарной, то игра его не была механической, и он обладал хорошим вкусом и музыкальным чутьем.
ГЛАВА 16.
На следующий день после полудня, отец и сын Балагуэр пришли ко мне в пансионат на улице Лауриа раньше своих приятелей, которых они пригласили послушать мою игру. И, если и им понравилось, выручить меня из затруднения.
Первым на приглашение пришел сеньор Рока и его дочь. Девушка лет двадцати была одной из последних студенток Тарреги, и привлекательность ее заключалась в молодости скорее, чем в красоте; ее хрупкой фигуре не доставало женской мягкости. Также ей не хватало чувства и музыкального понимания: ее быстрые гибкие пальцы играли самые сложные пассажи с поразительной быстротой и точностью, но без малейшего выражения или оттенка. Ее игра была игрой автомата: чистая техника.
Отец ее был способен, кажется, разговорить самого молчаливого человека, но он не показался мне властным. Заметно было, что он не интересуется артистическими стремлениями своей дочери, и это делало его болтовню более занимательной. Он, конечно, не был пресловутым отцом вундеркинда, этим надоедливым субъектом, который может стать смешным, даже если его отпрыск совсем не вундеркинд.
Вскоре к ним присоединились Ампаро Итурби и ее мать. Сеньора де Итурби была полная маленького роста; черты ее лица, казалось, находились в каком-то беспорядке, но ее непринужденный, оживленный разговор мог бы быть очень приятным, если бы ей уделили внимание и предоставили возможность чувствовать себя свободно. Ампаро унаследовала некоторую диспропорцию черт лица своей матери, но в данном случае впечатление от нее было значительно смягчено. Ее чистосердечное радушие, всегда играющая на губах полулукавая, полудразнящая улыбка, больше всего страстная любовь к музыке делали ее милой и привлекательной. Ее общества искали из-за ее живости и потом вспоминали с удовольствием.
Ампаро усиленно и успешно занималась игрой на фортепиано, ожидая квалифицированного руководства со стороны своего брата Хосе Итурби. Он окончил Парижскую консерваторию и весть о том, что его профессор предсказал ему получение первого приза и блестящее будущее, уже достигла Валенсии.
Под конец раздался легкий стук в дверь и вошел отец Коррелль. Он привел с собой хорошо известного преподавателя игры на скрипке, имя которого, к сожалению, я не могу вспомнить.
После короткого общего разговора все глаза обратились ко мне. Я вынул из бархатного футляра моего Рамиреса и начал играть.
Эта встреча совершила чудо, о котором я молился. Сеньор Рока приготовился излить свою ликующую болтовню на президента местного клуба, своего приятеля, и убедить его организовать мой концерт для членов клуба. С согласия своей матери Ампаро предложила безотлагательно представить меня Дону Эдуарду Лопесу Чаварри, ранее бывшему судьей, а теперь одному из редакторов и главных музыкальных критиков Лас Провинциас. При его солидном положении в совете директоров клуба, он усилил бы атаку сеньора Рока в этом направлении. Скрипач, на которого моя игра произвела благоприятное впечатление, собирался подготовить своих товарищей, музыкантов и студентов, чтобы обеспечить, если это будет необходимо, полную аудиторию для этого события. Сеньор Балагуэр, который являлся инициатором всей этой готовности сделать что-либо в моих интересах, радостно потирал руки. В заключение отец Корелль дал свое благословение всему этому предприятию.
Через три дня Рафаэль принес мне хорошие новости: все шло по плану.
Благодаря друзьям совет клуба назначил гонорар за концерт в размере трехсот пезетес, что в то время было довольно значительной суммой для молодого артиста. К тому же, концерт должен был состояться в ближайшее время, так что мне не пришлось бы долго затягивать свой ремень.
Такой поворот дела облегчал мое душевное состояние. К удовольствию моих друзей я вновь приобрел свой обычный заразительный оптимизм.
ГЛАВА 17.
Среди гостей пансионата в Валенсии я, как обычно, нашел друзей. Это были Дон Прюденсио, майор от кавалерии в отставке, Дон Пепе, странствующий торговец /кухонные товары/, который всегда хвастался своими победами у женщин и Дон Хулиан, умный и приятный профессор психологии, который преподавал в местном институте.
Мои старые и новые друзья собирались вокруг моей гитары, но больше для болтовни, а не для того, чтобы слушать мою игру. Дон Пепе был неутомим в своих рассказах о любовных похождениях. Он возмущался насмешками и каламбурами, которыми награждали его слушатели и в особенности остроумным шуткам Дона Хулиана. Даже присутствие на этих сборищах отца Корелля не сдерживало сквернословия. Однажды, когда мы говорили о вещах, не относящихся к навязчивой идее Дона Пепе, он прервал нас своей обычной репликой:
- Друзья, я удивительно вчера провел время. Какая женщина!
На этот раз дон Хулиан остановил его.
- Подождите Дон Пепе. Согласитесь, что Вы находите больше удовольствия в рассказах о том, что Вы делаете, чем в самих фактах. Вы начинаете разглашать подобно профессионалу Казанове, которого я когда-то знал. Этот человек вел яростную борьбу за сердце одной дамы, хотя, конечно, стремился завоевать кое-что пониже, более вульгарное. Во всяком случае, он преуспел в этом и в тот момент, когда акт был завершен, он выскочил из постели и стал набрасывать одежду. Изумленная и огорченная женщина спросила: «Дорогой, что это значит? Куда ты идешь?» – «Рассказать об этом моим друзьям» – ответил Дон Жуан и стремительно выбежал в дверь.
Будучи менее самонадеянным, чем Дон Пепе, наш майор от кавалерии в отставке также способствовал болтовне. Он восхищал нас и самого себя рассказами о сражениях, в которых он принимал участие во время неудачных Рифских войн Испании в Африке, указывая на противоречие его имени Прюденсио и дерзкой отвагой, которую он показывал перед лицом врага.
- … И не думайте, что я не дрожал от ужаса перед атакой. Я даже приходил в ярость и ругал себя, стараясь отделаться от страха. Как раз подобно тому французскому маршалу, как его имя, который говорил сам себе: «Ах ты старый мешок костей, опять трясешься? А? Смотри, куда я иду, чтобы сбросить тебя на этот раз», и он уходил со своими людьми на линию огня. Ну и я делал нечто подобное этому. Весь батальон следил за мной, наэлектролизованный моей смелостью. Сам генерал Агуипера верил в нее достаточно и поручал мне какую-либо из самых сложных операций. Да! Та небольшая игра несколько раз стоила мне жизни.
Я дал концерт в Валенсии, получил гонорар и даже несколько хороших рецензий, хотя в своей беседе Лопес Чаварри постоянно говорил о Тарреге, его учениках и очень мало о моей игре и моем репертуаре. Однако, позднее, через Ампаро Итурби я узнал, что в частном разговоре журналист Чаварри хвалил меня за то, что я имел смелость пренебречь избитым репертуаром для гитары и, вместо него, играть произведения Дебюсси, Чайковского и других «незнакомцев» для этого инструмента. Он сожалел только о том, что эти вещи были транскрипциями, а не подлинными произведениями для гитары.
Лет через десять, когда Лопес Чаварри узнал, что знаменитые испанские, французские, польские и итальянские композиторы писали специально для моей гитары, он решил попытать счастья и послал  и мне сонату, основанную на народных мотивах Валенсии. Это была работа рядового любителя, не имеющего технического мастерства и таланта к композиции, плохо построенная и недостаточно гармоническая. Я не мог не подумать о Фонтенелле, французском ученом восемнадцатого столетия и о его грустном замечании по поводу своего собственного места в музыке: «Сонат, ке ме ве тю?» – «Соната, что ты имеешь против меня?» Я отложил в сторону пьесу сеньора Чаварри, из-за чего он имел зуб на меня до самой своей смерти в возрасте девяноста с чем-то лет.
После моего концерта в Валенсии, я дал еще один концерт в небольшом соседнем городке. Хотя вознаграждение было незначительным, оно все же добавило кое-что к содержимому моего кошелька и очень многое к моему оптимизму.
 Я не мог покинуть провинцию, не посетив знаменитые апельсиновые рощи Валенсии. Друг отца Карелля, сеньор Гиль, чтобы исполнить мое желание предоставил мне тартана – типичный валенсийский экипаж. Будучи добрым и щедрым, сеньор Гиль сделал мне необычайно ценный подарок – свыше двадцати томов очерков, стихов, прекрасной художественной литературы французских и английских авторов, переведенных на испанский язык, а также несколько французских оригиналов. В часы досуга я поглощал «Остров Пингвинов» Анатоля Франса, «Пармскую Обитель» Стендаля, «Сентиментальное путешествие» Стерна и работы испанцев Кларина, Валера, Паласио Вальдеса и других. Я не знал, как выразить сеньору Гилю свою благодарность за то духовное развлечение, которое он мне доставил. В придачу, за время моего пребывания в Валенсии, он наградил меня многими часами приятной и поучительной беседы.
Ранним утром мы отправились на экскурсию по прекрасной сельской местности; хотя стоял еще только май, но уже ощущалось тепло лета. Проезжали по обширным просторам рисовых полей, на которых то тут, то там были расположены небольшие участки с огородами, цветниками и фруктовыми садами. Мне говорили, что отсюда поступали «боеприпасы» для традиционных цветочных сражений, которые происходили между платформами на колесах на знаменитых карнавалах в Валенсии. В рощах было свыше двадцати миллионов апельсиновых деревьев и три четверти всего урожая предназначалось для иностранных рынков. Во время одной из наших остановок я, в качестве «высокого гостя» был представлен внуку президента Водной Комиссии, самоуправляющегося провинциального органа, который со времен мавров регулирует орошение посредством каналов, что дало возможность прибрежной долине Валенсии заслужить название: Сад Испании.
После длительной прогулки по рощам мы подошли к дому друга сеньора Гиля. Там нас ожидали с традиционной сочной паэллой. Ароматный пар поднимался над выдержанным рисом. Оттенок старого золота, присущий рисовым зернам, напомнил мне теплые тона обнаженных фигур Тициана, тогда как нанесенные как бы мазками кисти красный перец и зеленые бобы, составляли многокрасочное добавление к «картине». Хорошие испанские повара говорят: «Пища должна попадать к нам через глаза». В данном случае аромат дополнял картину и подготавливал аппетит к предстоящему пиру. Тот, кому подадут большое блюдо паэллы, не захочет ничего другого, если он не троглодит. Это, конечно, относится к паэлле тех дней.
Легкое вино, мирная компания и хорошее пищеварение заставили нас вскоре сделать незапланированный послеобеденный отдых. Когда мы проснулись, уже было время отправляться обратно в город.  Мое знакомство с сельской местностью Валенсии было слишком коротким и неполным. Оно оставило во мне желание возвратиться и исследовать поподробнее этот чудесный сад Испании, где цветы благоухают женщинами, женщины опьяняют, как вино, а вино воодушевляет быстрее и лучше, чем солнце.
Я не могу закончить эту главу о Валенсии, не вспомнив замечания остроумного писателя-чтеца монологов Фредерико Гарсиа Санчиса, которое он сделал в письме, присланном мне из Соединенных Штатов: “В  настоящее время я путешествую по сельской местности в окрестностях Лос-Анжелоса, любуясь обширными, хорошо ухоженными апельсиновыми рощами. Каждое дерево снабжено собственным подогревателем для защиты от морозов и какой-то долей антибиотиков. Я пришел к заключению, что Калифорния является своего рода пастеризованной Валенсией”. 
ГЛАВА 18.
Накануне моего возвращения в Кордову я узнал новость, которая изменила мои планы: Мигель Льобет скоро приедет в Валенсию и будет здесь несколько дней. Разве мог я уехать, не встретившись с ним?
Льобет был выдающимся учеником Тарреги. Знаменитости, с которыми он подружился в Париже, способствовали увеличению его музыкального престижа. Равель, Дебюсси и Форе слышали его игру и восхищались им, как интерпретатором и артистом. Он был частым гостем и близким другом Гранадоса, которого навещал в Барселоне. Меня влекло к Льобету еще и то, что он не был сторонником “подушечек пальцев” – школы, которая осуждает защипывание струн ногтями, что вызывает усиление звука. Это было причиной тайной злобы, которую питали к нему дофин и его последователи; этим также объясняется то змеиное шипение, которое слышалось на его концертах. Его артистическая репутация раздражала его завистников.
Так как в перспективе у меня не было концертов, то я счел разумным поберечь то, что я заработал в Валенсии. Я переехал из пансиона на улице Лауриа в более скромную комнату, а также удостоверился, что мой железнодорожный билет будет действительным еще некоторое время. Я боялся сесть на мель в Валенсии.
С друзьями Льобета мы пришли на вокзал. Как только он прибыл, я не мог оторвать от него глаз. Льобет был выше среднего роста, худой, с высоким голосом и непринужденным смехом, который зачастую оканчивался тоненьким хихиканьем. Черты его лица были незначительными и единственно, что в нем привлекало внимание, был его пытливый взгляд. Он носил чистую, но плохо сидящую одежду без аффектации, присущей многим артистам, – в том числе и мне – хотя в этом случае моей целью было не привлечение внимания толпы, а скорее изоляция от нее. Он не давал своим волосам расти в виде гривы, а также не носил гладкий галстук или свободно висящую черную федору. Короче говоря, он выглядел деловым человеком со скромными средствами.
Когда мы обменивались рукопожатием, он сказал мне:
- Мои друзья в Мадриде и Севилье в своих письмах очень хвалили Вас.
- Они слишком добры, - ответил я.  – Вы скоро будете иметь возможность обнаружить мои недостатки. Я не учился в школе великого мастера и принужден был приобрести свою собственную технику.
Он улыбнулся, и мы расстались. Друзья отправились провожать его в дом, в котором он должен был остановиться на время своего визита в Валенсию. Балагуэр, которые остались вместе со мной сказали, что мы встретимся на следующий день у них дома в шесть часов.
Все друзья и поклонники гитары собрались там на следующий день. Я так же, как и любой другой, горел нетерпением услышать игру Льобета. Но, к удивлению и великому огорчению всех присутствующих, он отказался играть. По его словам, он сильно устал после путешествия… из Барселоны в Валенсию! Нет надобности говорить, что это произвело очень плохое впечатление. Льобет пытался кое-как загладить свой отказ, неуклюже изменил тему разговора и перешел на пустую болтовню. Меня он не просил играть, а также не просили и другие. Никакой другой гитары, кроме его, не должно было быть слышно среди нас в этот вечер, и это был достойный похвалы жест преданности и уважения.
Часом позже Льобет прервал наше собрание. Он пригласил всех присутствующих встретиться на следующий день снова в каком-либо другом доме, где, как он обещал, он будет играть для нас.
Мы собрались на другой день сдержанные, полные благоговейного ожидания. Мое сердце забилось от волнения, когда Льобет, наконец, достал свою гитару Торреса. Он начал с прелюдии, которую Таррега посвятил ему. Не делая паузы, не обращая внимания на проявление восхищения, которым была встречена его первая пьеса, он прямо перешел к романсу Мендельсона, который недавно был им транскрибирован, и который он сыграл с жаром и глубоким чувством. За ним последовала прелюдия Шопена, и первую часть своей программы Льобет закончил, сыграв Бурре си-минор Баха в транскрипции Тарреги.
Все встали; одни обнимали его, другие выражали свой восторг безмолвными жестами. Я дождался своей очереди и затем спокойно подошел к нему, взял его руку в свои и тихо сказал ему, что он великий артист, великий среди самых прекрасных скрипачей, виолончелистов, пианистов… Помнится, я сослался на Кортота… Никакой другой гитарист, сказал я, которого мне когда-либо приходилось слышать, не заставили меня забыть недостатков гитары и не открыл мне всех ее возможностей. Я заверил его, что безоговорочно согласен с его техникой и буду неуклонно следовать ей, каким бы трудным для меня не был этот путь...
Довольный, как мне показалось, он подарил мне одно из своих тоненьких хихиканий и приготовился играть снова. В этот раз Льобет начал со своей транскрипции двух танцев Гранадоса, а затем сыграл «Эль Местро», самую прекрасную из каталонских песен, которую он аранжировал для гитары. Эффектная “оркестровка” ее тоновых оттенков и восхитительные диссонансы основаны на жалобном характере народной темы: “Мой учитель влюбился в меня…”, делая ее одним из бесценных сокровищ гитарного репертуара. Даже сегодня, когда я пишу об этом в середине семидесятых годов, я все еще люблю ее, как любил тогда.
- Когда я услышу Вашу игру? – спросил он меня в этот вечер.
- Приходите завтра позавтракать со мной, и я буду играть для Вас, - ответил я, соображая, как бы отделаться от всех этих приверженцев наиболее незначительных произведений Тарреги. – Присутствовать будут только Балагуэрс и отец Каролл. Они хотя и не музыканты, но высоко ценят здоровую пищу.
После того, как я несколько раз прослушал игру Мигеля Льобета, у меня сложилось следующее впечатление:
Во-первых, его техника была далека от проявления того искусства, каким восхищались музыканты и любители в то время.  Музыканты приписывали эффект его игры виртуозности только потому, что не слышали полифонической музыки, исполненной на гитаре; а любители воздевали руки с благословением всякий раз, когда слышали быстрые гаммы, сыгранные гладко на любом инструменте. Действительно, не будучи исключительной, техника Льобета была великолепной. Я заметил, что он всегда спотыкался в одних и тех же пассажах, даже сравнительно легких – вероятно от недостатка тренировки, что более вероятно, из-за лени /в самом деле, как я позднее обнаружил, он был ленив/. Он умел сглаживать недостатки своей игры в особо трудных и требующих быстроты пассажах, благодаря своей продуманной аппликатуре.
Во-вторых, тон его был дребезжащим и металлическим, ему не хватало округлости, силы и эластичности. Последователи дофина /Тарреги/ злобно переглядывались, когда Льобет извлекал из струн скрипучий звук при помощи ногтей.
В-третьих, он был, несомненно, хорошим музыкантом и крупным артистом, серьезным благородным интерпретатором Баха, чьи произведения он играл со сдержанным чувством, четким ритмом и твердым акцентом. Он позволял себе более пылкий романтизм в произведениях Шумана, Мендельсона и Шуберта. Однако его темперамент не позволял ему понять и прочувствовать характер произведений Альбениса и Гранадоса.
Каталония – место рождения или место обучения великих артистов различных направлений. Среди них Альбенис не имел себе равных в понимании самой сущности искусства Андалузии. И, тем не менее, этому искусству он обязан всего лишь одной или двумя темами в своем обширном и разнообразном репертуаре. Другие композиторы и интерпретаторы по своей природе были индеференты к красоте и изяществу ритмической словесности, поэзии и чувству фольклора, присущим моей чудесной Андалузии. Льобет принадлежал к этой последней группе.
Позор, что отголоски его великого таланта не увенчаны в записях. Те, которые он сделал, сдавшись на уговоры, настолько плохи, что должны быть уничтожены из уважения к нему и его таланту(!).
Несмотря на разницу в возрасте, Льобет и я стали хорошими друзьями и со временем эти отношения оказались счастливыми для меня. Мое чувство к нему было восхищением им, как артистом и любовью к другу.
Однажды он  проверил мою технику и способность к выразительности, и его уважение ко мне увеличилось, по-видимому, еще и благодаря моей непреклонной решительности расширить репертуар гитары и поднять ее престиж. Я был настоящим другом!
Первым его шагом в нашей все возрастающей дружбе было предложение последовать за ним в Барселону. Конечно, я принял его с восторгом. Мы вместе покинули Валенсию. В поезде мы много говорили, стараясь познакомиться ближе, как артисты и как друзья. Из уважения к его возрасту и славе я предоставил ему вести большую часть разговора. Он обещал помочь мне осуществлять мои планы в Барселоне и для этого представить меня влиятельным музыкальным кругам. Но он, конечно, не связал себя обещанием сделать для меня две вещи: представить меня Гранадосу и дать мне рекомендацию, которая могла бы обеспечить мне публичный или хотя бы частный концерт в столице Каталонии, что приблизило  бы критический недостаток в моих средствах.
- Хорошо известные иностранные артисты часто выступают в Барселоне, - сказал он мне, - Иногда бывают два или три концерта на неделе. Не так обстоят дела с испанскими артистами, даже если они каталонцы. Исключение составило случайное выступление Казальс и спустя продолжительное время и с гораздо меньшим успехом, выступление Манен.
Я был удивлен, узнав, что он никогда не играл публично в Барселоне, его родном городе. Я нашел еще более странным то, что, живя в течение десяти лет в Париже, он дал только один концерт и разделил программу с посредственным пианистом.
- Почему? – осмелился спросить я.
- Некоторые залы слишком велики и гитара не обладает такой мощью, чтобы донести звук со сцены во все концы зала. Зрители должны напрягаться, чтобы слышать игру и становятся раздраженными. Кроме того, у нас нет достаточно произведений, могущих привлечь широкую публику и вызвать одобрение рецензентов.
Мне было не легко принять эту пренебрежительную оценку потенциальных возможностей гитары, но, пожалуй, эти слова укрепили мою решимость искать сотрудничество с серьезными композиторами и помочь обогащать репертуар нашего прекрасного инструмента, имеющего такую незавидную репутацию. Вдобавок, эти слова убедили меня в том, что наиболее выдающиеся испанские мастера гитар должны поощряться в поисках средств увеличения полноты звука инструмента без применения усилительных устройств. Внезапно я вспомнил, как хорошо была слышна моя гитара на обоих берегах Гибралтара, когда однажды ночью группа и я предприняла “лирически-речную экскурсию на рыбачьей барке”.
В то время я не мог заходить очень далеко в своих видах на будущее. Но за шестьдесят лет игры на концертах моя гитара, даже и в залах, вмещающих до пяти тысяч человек, была, к удовольствию слушателей, слышна всюду без всякого усиления.
ГЛАВА 19.
Незадолго до прибытия нашего поезда в Барселону, Льобет, который отличался большой аккуратностью, вынул из своей сумки платяную щетку и приступил к чистке костюма, шляпы и плаща. Затем он достал кусок старой замши и принялся чистить ботинки. К моему удивлению, он также вытер свою трость. Думая, что это шутка, я расхохотался, но он продолжал это занятие до тех пор, пока не был полностью удовлетворен своим внешним видом.
На платформе его ожидали жена, молоденькая дочь и брат, который понравился мне сразу; он выглядел сдержанным и практичным человеком. Мы обменялись рукопожатиями, и он тотчас же освободил своего брата от сумки и футляра с гитарой. Я не мог сказать того же о сеньоре Льобет. На ее лице не отражалось ничего, кроме горечи; она едва позволила улыбке появиться на ее лице, когда я приветствовал ее /высокую, худощавую, отжившую женщину/. Дочь, напротив, казалось склонной к полноте, которая с годами должна была превратиться в тучность. Мы расстались на вокзале и Льобет пригласил меня придти к нему на следующий день около шести часов вечера.
Я снял комнату в мрачном и грязном пансионе на улице Конде де Азальта; она выходила окнами на небольшой внутренний дворик и была так темна, что низковатая голая электрическая лампочка, свисающая с потолка, должна была гореть и днем и ночью. Место было настолько унылым, что наполнило меня пессимизмом, и я готов был почти плакать при воспоминании о чудесной солнечной вилле моего дядюшки в Гранаде. Владелец пансиона попросил аванс за неделю вперед, но я отказался выполнить его просьбу и сказал, то буду платить ежедневно каждое утро. Он согласился и, когда оставил меня одного, у меня возникло желание спросить у него: кто же был предыдущим съемщиком этой комнаты – крупный рогатый скот или лошади.
Квартира Льобета также не была светлой. Лестничная клетка была узкой, как туннель; лестница крутая и темная. Солнце удостаивало его гостиную только короткими косыми лучами. Мебель не могла быть более безвкусной; единственное, что скрашивало комнату, был узкий балкон, выходящий на улицу. На самой высокой из стен висела, написанная маслом, картина Зулоага, но она терялась среди нескольких гравюр и уродливой коллекции семейных фотографий.
Пианино выставляло свои желтые зубы, которые по цвету, а не по числу, походили на зубы хозяйки дома. Эта милая дама часто играла на нем отрывки из классических и романтических пьес, спотыкаясь на каждом шагу и, останавливаясь, чтобы пробормотать сожаление об отказе от музыкальной карьеры ради замужества. Очевидно, артистический престиж ее мужа не утолил ее тоски по прошлому.
Моя первая экскурсия с Льобетом в Барселоне была в сарай молочной фермы Леона Ферре, где собирались ученики Тарреги и приверженцы гитары так же, как они собирались в сигарной лавке Лоскоса в Валенсии. Молоко продавалось публике перед лавкой, отделенной от коровника занавеской. Коровье мычание отдавалось эхом в корпусе гитары, искажая все, что играющий энтузиаст исполнял на ней. Владелец фермы, великодушный и дружески настроенный человек, предлагал большой группе его друзей, почитателей гитары, запивать все виды пирожных своего печения и пудингов огромными стаканами свежего молока. Очень возможно, что эти вкусные вещи были причиной посещаемости и частоте этих собраний.
Льобет представил меня сеньору Ферре в весьма пылких выражениях, причем надоел мне повторяющимися ссылками на мою «молниеносную скорость». Ферре был учтив в высшей степени и пригласил меня играть. Я настроил гитару тоном выше – мне предстояло соревноваться с коровами – и затем поехал на своем боевом коньке – «Вторую Арабеску» Дебюсси. Льобет, который уже несколько раз слышал, как я играю ее, обернулся к сидящим сзади и воскликнул по-каталонски:
- Какое мастерство, какое мастерство!
Сын хозяина молочной фермы был одаренным скрипачом. Он предложил ввести меня в дом семьи Кассадо, в которой сын, Каспар, был талантливым виолончелистом и, по словам скрипача, сердечным малым.
- Я думаю, что вы будете хорошими друзьями, - добавил он.
Мне очень хотелось попросить у Льобета экземпляры «Эль Мастер» и Танцев Гранадоса. Но я помнил, как Фортеа в Мадриде отклонил мою просьбу о транскрипциях. Я оказался неправ. Льобет был другим. Когда я собрал все свое мужество, чтобы начать этот разговор, он тотчас же ответил:
- По правде говоря, я еще не записал эти произведения. Но почему Вы не приходите по утрам и не учите их у меня? Приносите Вашу гитару. Я буду играть эти пьесы на моей и передавать музыку Вам, фразу за фразой. Что Вы скажете?
Что я скажу? Я вскочил, обнял его и сказал:
- Благодарю Вас, благодарю Вас…
Я не был с Льобетом наедине при этих встречах. Его друзья, любители гитары, и, вероятно, будущие учителя, были свидетелями передачи произведения по частям. Среди них был некто Сирера, крупье местного игорного дома, который брал уроки у дофина и теперь получал советы у Льобета, ни один из которых, по-видимому, не принес пользы этой посредственности. Он и еще один гитарист пытались извлечь пользу из этих занятий и перенять все то, что Льобет показывал мне. Но вскоре они отказались от этого, так как поняли, что не могут следить за пальцами маэстро и запоминать наизусть последовательность музыкальных фраз, хотя и заставляли бедного Льобета повторять каждый пассаж и аппликатуру до изнеможения. Во время этих бесконечных повторений я садился в сторону от группы и тихонько повторял то, что только что выучил. Я никогда не выражал нетерпения и не говорил ничего, что могло бы быть выражением пренебрежения к ним. Тем не менее, Сирера питал ко мне сильную неприязнь. Я не обращал на это внимания. Менее чем за десять дней я выучил два танца и тарантеллу Гранадоса и «Эль Местре», которое я очень любил. Я чувствовал себя на верху блаженства.
Моя благодарность и привязанность к Льобету постоянно возрастали и не только из-за того, что он тратил на меня время и был великодушен, обучая меня этим транскрипциям – имея героическое терпение выдержать придирки и упреки своей жены.
Молодой скрипач, сын молочника, представил меня семье Кассадо. Она имела магазин пианино на Пасео де Грасиа, одной из главных улиц Барселоны, и жила над ним в том же здании.
Сеньора де Кассадо была крепкой и энергичной женщиной, авторитетный голос и манеры которой, казалось, говорили: «Берегитесь! Никто не возьмет вверх надо мной!»
Муж почти такого же роста и внешне похожий на нее был, тем не менее, полной противоположностью по темпераменту: дружески настроенный с приятной улыбкой. Он всегда, когда бывал в обществе, надевал визитку, не подозревая о том, что эта одежда не придает ему достоинства, которое он искал, а наоборот, делает его смешным. Его туловище было туловищем здорового, хорошо сложенного человека, но ноги были развиты непропорционально. В придачу, его густая борода и свисающие усы придавали ему вид мудрого доброго старого гнома.
Если память не изменяет мне, то Хоакин Кассадо, с визиткой или без нее, был органистом в церкви в квартале города. Мне говорили, что помимо нескольких произведений для оркестра, фортепиано и струнных ансамблей, он написал оперу под названием Эль Монхе Негро /Черная обезьяна/, которую театр Лисео каждый год обещал включить в «репертуар будущего сезона». Интересно узнать, была ли она когда-нибудь поставлена, но было трогательно видеть лихорадочное беспокойство, с которым семья ожидала ее премьеры.
Я не могу судить о достоинствах произведений сеньора Кассадо; я слышал только одно под названием Ло Тити, легкую пьесу, которую он написал для Гаспара, своего сына, виолончелиста, но, когда талантливый юноша исполнял ее на бис в своих концертах, я понимал, что сыновняя любовь может быть временами введена в сильное заблуждение.
Кассадо также удостоил меня музыкальным произведением для гитары, Аллегро Апассионато, которое не подходило для моего инструмента и не соответствовало моему вкусу. Оно все еще лежит на моей полке забытой музыки.
Гаспар, самый старший из четырех детей Кассадо, был наделен настоящим музыкальным талантом. Он выбрал виолончель, которая, как я считаю, является самым благородным инструментом после гитары; она может создавать прекрасные, могучие звуки и, если ее самые верхние ноты не всегда звучат верно, то в среднем и низком регистрах она может передавать чувства с большой выразительностью и глубиной, чем какой-либо другой инструмент.
Хотя специфика игры на виолончели не требует в одинаковой мере виртуозности для правой и левой рук, как при игре на скрипке, Гаспар Кассадо, как Казальс – а я знаю о чем говорю, – обладал удивительной гибкостью обеих рук. Его левая рука скользила по грифу без малейшего усилия, преодолевая технические сложности с величайшей легкостью, в то время как смычок слушался его команд так, как если бы он составлял продолжение правой руки. Только при таком техническом совершенстве возможно наиболее полное проникновение в сущность музыкального произведения, которое я наблюдал у музыкантов на всем протяжении моей жизни.
Может быть, то обстоятельство, что Гаспар вырос в музыкальной среде, помогло его рано проявившемуся таланту, который был более интуитивным, чем развитым. Отец пренебрегал музыкальным образованием сына, но благодаря своему инстинкту, Гаспар был способен преодолеть самые трудные проблемы техники и интерпретации.
Говоря откровенно, он играл изумительно. Я был глубоко взволнован, когда услышал его впервые. Его тон был мелодичным, полным, чистым, в нем отсутствовало дребезжание, создаваемое зачастую смычком при пассажах, требующих большой силы и напряжения. Если полнота звука в то время не была достаточно мощной, то, вероятно, только потому, что Гаспар не был еще охвачен честолюбием и не собирался завоевывать успех в больших залах. Я до сих пор помню первую пьесу Элегию Форе, которую он играл для меня при великолепном аккомпанементе молодого пианиста. Я никогда не забуду этого, глубоко охватившего меня, волнения.
Конечно, я должен был играть для него и его семьи. Как-то вечером я принес к ним в дом свою гитару. Когда пришло время играть, я поискал кругом скамейку или подходящий предмет, на который можно было бы поставить левую ногу. Сеньора Кассадо вспомнила, что у них где-то есть подходящая скамеечка для ног. Она пошла принести ее и, когда вернулась с ней, я воскликнул:
- Это превосходно!
Будучи всегда деловой женщиной, сеньора Кассадо с места в карьер заявила:
- Если она Вам нравится, я могу продать ее Вам за умеренную цену.
Это привело меня в замешательство. Что я мог ответить? Если бы я согласился, то должен был потратить часть своих скудных средств на то, что мне не было нужно, а если бы я отказался, то рисковал обидеть. Выручил Гаспар.
- Мама, пожалуйста, - сказал он, - Мы хотим послушать, как он играет!
Гаспар и я встречались ежедневно, и наши отношения перешли в прочную дружбу. Так как он был каталонцем, и любим влиятельными друзьями его отца, но главным образом благодаря его сердечности и дружелюбию, некоторые хорошие фамилии в Барселоне открыли перед ним свои двери. Но, если они были открыты для него, то – это было типичным для Гаспара – они должны быть открыты и для меня, его друга.
Как обычно, меня мучила острая нужда. Однажды я обратился к Льобету с просьбой поговорить с его братом, членом совета директоров Клуба Изящных Искусств. Возможно, ему удастся устроить мой концерт в одном из клубных залов. Льобет согласился поговорить с братом, тогда как я мельком увидел недовольное выражение на лице его жены.
Когда приготовления к концерту были на полном ходу, я отправился к Льобету поговорить о программе. Мне очень хотелось включить в нее транскрипции, которые я разучивал вместе с ним. Жена Льобета, которая до этого никогда не обращалась ко мне непосредственно, встретила меня лицом к лицу.
- Эти произведения не должны быть услышаны публикой, пока мой муж не сыграет их первым, - заявила она.
Более удивленный горечью в ее голосе, чем словами, я ответил:
- Вы правы, сеньора. Я обещаю никогда не играть их, не получив на это Ваше разрешение. Если Вы это требуете, то я могу забыть их.
Я попрощался с Льобетом, кивнул его жене и оставил их наедине продолжать спор до конца.
Концерт в Клубе Изящных Искусств состоялся, но я был расстроен его результатом вдвойне. Организаторы «забыли» две великие детали: уведомить членов клуба о дне концерта и послать извещение в прессу. Я не мог бы дать более частного концерта! Семья Кассадо присутствовала с несколькими друзьями, любителями гитары, а некоторые члены клуба заглянули, чтобы узнать, что происходит в зале.
ГЛАВА 20.
Во многих отношениях мой  концерт в Клубе Изящных Искусств был неудачным, но он дал мне возможность завязать дружбу, которая была одной из самых прочных и плодотворных в моей жизни.
Среди небольшого числа любителей гитары, пришедших слушать меня, были доктор Антонио Кирога из Галиции и его жена Пас де Арместо. Она училась под руководством Тарреги, но ее непреодолимая застенчивость не давала ей возможности играть перед кем-либо, кроме членов ее семьи. Никто не слышал ее игры и не знал, как она играет и играет ли она вообще. Но для всякого, интересующегося гитарой, ее любовь и влечение к этому инструменту, были очевидны.
Она не была красива, но ее доброта и любезность располагали к общению с ней. По платью, осанке, чувству собственного достоинства и речи было видно, что она дочь гранда, хотя в ней не было и унции надменности или жеманства. Ее матери, самой изящной и деликатной женщины, какую я когда-либо встречал, было в то время за семьдесят, но она на меня произвела такое впечатление, что мне хотелось сделать ей следующий комплимент: «Если бы я был Вашего возраста, то просил бы Вашей руки».
Доктор Кирога был добрым, любезным и простым человеком. Его университетские занятия, как и большинства сыновей богатых родителей того времени, прошли бессистемно, внимание уделялось более приключенческим рассказам и популярной литературе, чем медицинским книгам. Это напомнило мне замечание Мигеля де Унамуно: «Некоторые доктора убивают своих пациентов, потому что боятся дать им возможность умереть, а некоторые дают им возможность умереть, потому, что боятся убить их».
Доктор Куирога очень просто разрешил эту проблему, отказавшись от практики. Вместе с несколькими товарищами, галицийскими и каталонскими врачами, он основал фирму медицинских изделий, Лаборатосиос Пуиг, директором которой, будучи главным пайщиком, стал он.
По окончании моего концерта в Клубе Изящных искусств доктор Куирога задержался, чтобы поздравить меня и пригласить позавтракать на следующий день у него в доме. Я был тронут таким непосредственным предложением его дружбы и поддержки.
- Моя теща имеет очень остро направленную антенну, которая позволяет ей распознать людей по их лицу, - сказал мне доктор, улыбаясь, – когда Вы вошли, она посмотрела на Вас, подстроилась и отвела меня в сторону, где шепнула мне, что Вы хороший малый, здоровый телом и душой, и что я подружусь с Вами.
Мне не потребовалось много времени для того, чтобы почувствовать себя близким этой семье и рассказать о себе, своей работе после того, как я покинул Кордову и отправился путешествовать, а также мою ссору с последователями «подушечек пальцев» школы Тарреги в Валенсии. Я даже рассказал о враждебности ко мне сеньоры Льобет, которой я приписывал плохой прием моего концерта в Клубе Изящных Искусств, благодаря чему я лишился гонорара и рецензий.
В великодушном порыве доктор Кирога предложил мне организовать для меня другой концерт с тем, что все приготовления он берет на себя. Концерт должен проходить в одном из залов здания его лаборатории, причем, должна быть проведена вся требуемая подготовительная работа и предусмотрены оплачиваемые билеты. Это способствовало подкрепляюще на мою гордость и тощий кошелек.
Концерт в Лаборатории Пуиг был организован великолепно, без всяких «оплошностей». В двух больших комнатах широкие разделяющие их двери были распахнуты настежь: таким образом, комнаты превращены в зал, который наполнили доктора, химики, фармацевты, медицинские сестры, техники и все виды хороших людей, связанных с благословенным целительным искусством, вместе с их женами, мужьями, матерями, отцами, братьями, сестрами, племянниками, племянницами и друзьями! Более трехсот человек толпились в этом зале. Доктор Кирога с сияющей улыбкой гордо смотрел на результаты своих усилий. Почетными гостями были доктор Пратс, тогдашнее светило Барселонского Медицинского Института, а также др. Гардиа, технический директор Лаборатории Пуиг.
Конечно, Мигель Льобет присутствовал без своей жены. Он сидел рядом с сестрой Кирога и ее очаровательной матерью и, как позднее рассказывали мне обе дамы, неоднократно поворачивался к ним во время пауз и шептал на каталонском языке свое восторженное: «Какое мастерство, какое мастерство!» Излишне говорить, что семья Кассадо присутствовала там в полном составе.
Я никогда больше не заходил к Льобету после моего разногласия с его женой по поводу транскрипций, но встречал его в доме доктора Северино Гарсиа. Этот последний обладал таким необычайным тщеславием и самомнением, что, не имея достаточно музыкальных знаний и не владея техникой оркестровки, отважился транспонировать то, что было уже транспонировано Таррегой для гитары. Как-то ему удалось убедить обладающее престижем издательство Дотесио опубликовать его кощунство, которое до сих пор можно еще встретить в печати.
Льобет сообщил мне новость: он скоро вместе с Гранадосом уедет в Нью-Йорк, чтобы присутствовать на премьере «Гойескас» и самому дать там несколько концертов. Я придержал свой язык и не напомнил ему о своем сильном желании встретиться с Гранадосом. Льобет, по-видимому, забыл о моей просьбе и я подозревал, что причиной такого «провала памяти» был никто иной, как его жена.
Сеньор Кассадо, отец моего друга виолончелиста Гаспара, попросил секретаря каталонского Общества камерной музыки придти к нему по делу. Еще раз Гаспар доказал свою привязанность ко мне, предложив мне воспользоваться этим благоприятным моментом для того, чтобы секретарь встретился со мной и прослушал мою игру.
- Кто знает, - сказал он, - быть может, он включит твое выступление в график Общества этого сезона или будущего. Если он это сделает, то это будет гигантским шагом в твоей карьере!
Секретарь услышал мою игру и, по-видимому, был готов рекомендовать меня руководящему комитету Общества и его президенту. Однако на этом пути возникли серьезные препятствия, как и ожидали мы с Гаспаром. Я не был каталонцем, хотя это не имело бы значения, будь Льобет в то время в Барселоне. Из-за его возраста и престижа, он считался первым классическим гитаристом, играющим для Общества, пользующимся большим уважением в Испании. Это казалось вполне логичным. Я понимал, что если бы он был в городе, все могло бы быть иначе.
Секретарь поднял еще и другой вопрос: будет ли такой нежный инструмент, как гитара, слышен в Палау, концертном зале Общества. При консультации с Льобетом, тот дал отрицательный ответ: «Звук этого поэтического инструмента очарователен в небольших помещениях, но в таком зале, как Палау, я боюсь, он пропадет в разряженном воздухе», и продолжал долго рассуждать на эту тему. Он закрыл двери Общества не только мне, но и гитаре.
Но, благодаря счастливому обстоятельству, я нашел другой путь. Однажды, я на улице встретил Матео Фернандеса де Сото, который был скульптором архитектором, и которого я встретил в Кордове с его младшим братом Венсеслао в то время, когда они работали по реставрации ворот города Трахана. Очень скоро они присоединились к нашей группе, в которую входил Пепе Чакон, Педро Антонио Бакерисо, Луис Серрано и другие, о которых я упоминал раньше.
Матео был талантливым и восприимчивым, а также ленивым и беспечным. Однако он мог внезапно проснуться от своей летаргии и разразиться поразительной активностью. Тем не менее, из-за его собственной небрежности, имя его, как профессионала, было известно только его друзьям. Он не заботился о получении необходимых дипломов и лицензий, поэтому многие из его  превосходных архитектурных проектов были подписаны и подписывались его товарищами-архитекторами.
Я был более близок с Венсеслао, младшим братом. Матео был значительно старше. После того, как я потерял их след, уехав из Кордовы, встретить их теперь в Барселоне было чудесной неожиданностью.
Братья представили меня их тертулиа, группе мыслящих интеллектуалов, которые встречались ежедневно в Мезон Доре /Золотой дом/, кафе французского типа, помещавшееся на том месте, где теперь стоит центральный банк, обращенный к главной площади Барселоны Плаца де Каталунья. Среди постоянных членов группы были: сеньор Понса, богатый бизнесмен и поклонник искусства, который, как было известно, субсидировал некоторых молодых художников; Алехандро Рикер, художник и писатель; Мариан Андреу, художник, скульптор и превосходный эмальщик; Падилья, тот художник, работа которого получила высокую оценку. Все они принадлежали к кругу друзей Пикассо – Матео был особенно близок к нему - и ожидали его скорый приезд в Барселону.
Я так быстро поладил с этой компанией, что после того, как они услышали мою игру в студии Рикера, они поклялись объединить все свое влияние и расположение друзей, чтобы обеспечить мне удачный концерт в Барселоне, за организацию которого они возьмутся сами. Вопрос заключался в том: Где? Мы не могли провести концерт в обычном театре или в одном из двух концертных залов: зале Моцарта и зале Гранадоса; расходы были слишком велики и сумма от продажи билетов не смогла бы покрыть их. В конце концов, все еще осталось неизвестным.
Под конец группа Мезон Доре прибегла к ловкости чьих-то рук: рук директора Галериас Лайетана. Там я дал первый публичный концерт в Барселоне. Для рекламы Мариан Андреу нарисовал великолепную афишу, на которой свободными штрихами и выразительно похоже, был сделан мой портрет, а также заголовок, содержащий мою фамилию, место и дату концерта. Сеньор Понса заплатил за печатание и распространение афиши, которые были вывешены в наиболее многолюдных местах города. С тем же портретом была напечатана искусная комбинация на открытки и билеты для продажи по доступной цене. Пять песет, если я не ошибаюсь, около одного доллара по курсу того времени. Портрет был также помещен на программе, для которой Алехандро Рикер написал лестную вступительную заметку.
Льобет не присутствовал на концерте, так как уехал с Гранадосом в Нью-Йорк. Однако жена его приняла приглашение Кирога посетить концерт вместе с ним. Нет необходимости повторять ее возражения против моей техники, интерпретации и даже моего присутствия, когда я играл. Я мог хорошо представить себе ее неудовольствие, когда на следующее утро она прочла рецензии и, особенно, рецензию, которую дала барселонская Ля Вангардиа. Каталонцы, как я нашел, проявили чуткость и радушие ко мне.
В Барселоне я дал два концерта, которые сыграли весьма значительную роль в моей личной жизни и карьере, как мы увидим из дальнейшего.
На моем концерте в Галериас Ламетана присутствовал Франк Маршалль, помощник директора Академии Гранадоса; теперь, когда Гранадоса не было, - к несчастью, он был в поездке, оказавшейся для него последней – Маршалль принял директорство знаменитой музыкальной школы. Сам он, уроженец Англии, был отличным музыкантом, прекрасным пианистом и самоотверженным преподавателем. Солнце, вина и женщины Испании заставляли его забыть свою родину. Одной из его учениц является знаменитая и очаровательная Алисия де Ларроша.
Хоакин Кассадо познакомил нас во время антракта и Маршалль сказал, что ему очень понравилась последняя часть концерта. Кроме того, он сказал, что хотел бы снова услышать мою игру, а также обсудить со мной одну мысль, которая пришла ему в голову, пока я играл. Заинтересованный, я спросил Гаспара Кассадо, что, по его мнению, Маршалль имел в виду. Он замялся, улыбнулся и, наконец, сказал.
- Я думаю, что лучше будет, если он скажет  тебе это сам несколько позднее, когда мы встретимся у него в доме.
Я удивился и подумал, что Маршалль хочет пригласить меня преподавать гитару в Академии.
Как было условленно, мы встретились после концерта в доме Кассадо. Когда смех и болтовня компании затихли, Маршалль совершенно откровенно спросил меня:
- Не хотите ли вы дать концерт в Зале Гранадоса? – и, не дожидаясь ответа, продолжал – я не могу назвать точно гонорар, так как зал находится в квартале Бонанове, несколько в стороне, что затрудняет привлечение большой аудитории, но расходы не будут слишком велики. Обязательно что-нибудь останется для вас. – Проявилась его англосаксонская предусмотрительность. В то время я стремился играть как можно чаще и играть для аудитории, серьезно относящейся к музыке.
И теперь этот человек предлагал мне сольный концерт в Зале Гранадоса, не меньше! Конечно, я согласился с энтузиазмом, невзирая на то, какой может быть финансовый результат. 
Тогда же и там же мы выбрали программу. Я не могу точно припомнить ее теперь, но полагаю, что она состояла из произведений моего не очень-то обширного и разнообразного в то время репертуара. Однако, по некоторым причинам личного характера, которые я объясню позже, я помню, что играл Анданте из Моцартовской сонаты № 2 До-мажор, транспонированной Таррегой.
Впечатляющая рецензия на мой концерт в Галериес Лайетана появилась в «Ля Вангуардиа» Барселонской газеты, одной из лучших в Испании. Это должно было возбудить интерес музыкальных энтузиастов города, вследствие чего Зал Гранадоса заполнила разнообразная публика вместе с друзьями, приглашенными Кирога и Кассадо, а также моей группой из Мезон Доре.
Этот концерт по некоторым причинам стал для меня памятным событием. Среди тех, кого я принимал после концерта в соседнем небольшом салоне, была красивая молодая девушка лет пятнадцати: огромные голубые глаза, тонкий нос, прекрасно очерченный, улыбающийся рот, изящная стройная фигура, полудитя, полуженщина. Ее мать представительная и элегантная, стояла позади нее. Маршалль представил нас: 
- Пакита Мадригера и ее мать. Андрес.
Молодая девушка взяла мою руку в свои.
- Мне очень понравилось Анданте Моцарта, - сказала она с жаром. Оно удивительно звучит на гитаре.
Я слышал об этой многообещающей пианистке. Лондонская пресса и публика восторженно отзывались о ней. Ее талант был вполне зрелым и не походил на мимолетное сверкание, зачастую проявляемое вундеркиндами. Она училась у Гранадоса с восьми лет и уже была законченным музыкантом и многообещающим пианистом.
Очарованный, я смотрел на нее и, хотя был ободрен ее лестными словами, все же чувствовал неловкость в присутствии такого молодого человека, который был уже знаменит в Испании и за границей, в то время как я…
Через несколько недель Пакита вместе со своей матерью уехала в Нью-Йорк. Месяцами я постоянно думал о ней, хотя хорошо сознавал, что моя работа требует всей моей энергии и сосредоточения. Всякий раз, когда я открывал сокровищницу, в которой хранил воспоминания о ней, таинственный внутренний голос мягко говорил мне, что ей и мне предначертано часто встречаться в будущем и создать тесные и прочные взаимоотношения.
Если мой концерт в Зале Гранадоса имел большое значение в моей личной жизни, то последний концерт, который я дал в Каталонии в тот период, сыграл важную роль в истории гитары, как концертного инструмента, что, в свою очередь, оказало влияние на мою карьеру.
Я уже упоминал о категорическом мнении Льобета в отношении “неспособности” гитары создавать достаточную громкость звука, который мог бы быть слышен в большом концертном зале. Это также говорили Таррега и его ученики. Если они, самые главные представители классической гитары, придерживались таких взглядов, то кто мог порицать других музыкантов, критику и публику за согласия с ними?
Мне трудно описать высмеивание и осуждение, которые были спровоцированы среди этих простодушных людей при объявлении о моем прощальном концерте в Палау. В зале, если память не изменяет мне, присутствовало свыше тысячи человек! Одни утверждали, что самомнение вскружило мне голову, другие смаковали мысль о моем провале в этом громадном древнем зале. Руйоль, не музыковед, а заместитель директора по хозяйственной части зала Палау, условился о встрече со мной как-то днем в его конторе в этом же здании. К тому времени я дал в Барселоне одиннадцать успешно прошедших концертов и сказал ему, что надеюсь дать прощальный концерт в этом городе в Палау.
- Но может ли гитара быть слышна в таком большом помещении? – было его незамедлительной реакцией.
- Это мы увидим, если Вы разрешите мне провести небольшой эксперимент, - ответил я.
Я привез с собою Хуанито Парра. Он был скорее другом, чем студентом, и некоторое время спустя стал профессором гитары в музыкальной школе Барселоны. Я послал его домой принести мою гитару Рамиреса.
Пока мы ожидали возвращения Хуанито с гитарой, я попросил сеньора Пухоля постоять в разных местах зала, в то время как я, стоя на середине сцены, производил пальцами щелчки с интервалами, подобно тому, что певцы и танцоры фламенко называют “токар питос”. Каждый раз я спрашивал Пухоля, слышит ли он меня. “Да, - отвечал он, отходя назад все дальше и дальше от сцены.
Когда Паррита /прозвище, данное нами Хуанито Парра/ пришел с гитарой, я попросил занять его мое место на сцене и последовательно поиграть громкие и тихие аккорды, арпеджио, басы, верхние ноты, легато, флежолеты, в то время как Пуйоль водил меня по тем самым местам, в которых он слушал мое щелканье пальцами. Эта тщательная проверка дала вполне удовлетворительные результаты, но у меня все же осталось одно возражение.
- Акустика Палау настолько хороша, - сказал я с иронией, - что слышны не только звуки, возникающие в зале. Слышны могут быть звуки, возникающие вовне. Будет ли возможно поставить полисмена на улице, чтобы убрать шум? Я подразумеваю крики уличных торговцев, игры детей, гудки и грохот проезжих машин…
Немного удивленный такой необычной просьбой, Пухоль сказал, что попробует сделать что-нибудь для этого.
Мы согласились, что гитара действительно может быть слышна в зале и, возвратившись в контору, чтобы обсудить финансовые детали концерта. Насколько я помню, они не были благоприятны для меня. Но что мне было нужно? Я согласился на односторонний контракт.
В качестве простой формальности Пухоль задержал свое окончательное решение, пока не получил санкцию президента Общества, но уже через несколько дней он пригласил меня, чтобы сказать, что все улажено и попросил у меня программу для отсылки ее в типографию.
В противоположность предсказаниям оппозиционеров, Палау во время концерта был почти полон, и удивленная аудитория обнаружила, что для того, чтобы хорошо слышать каждое произведение, которое я играл, ей требуется только быть внимательной и не шуметь. Ходили слухи, что некоторые требовательные экстремисты были готовы выразить свой протест, но, по-видимому, из-за очевидного уважения и энтузиазма публики, их планы были сорваны.
В этот вечер, изобилующий душевными волнениями, одним из наиболее сильным для меня было сознание того, что я расширил силу действия гитары и доказал что она  м о ж е т  быть слышна с любой сцены. Концертные аудитории больших европейских залов  м о г у т  наслаждаться поэзией звуков, богатством оркестровых оттенков, их необычайной музыкальностью, которыми небеса наградили этот инструмент, чтобы сделать его самым благородным и самым близким другом человеческой души.
Но, увы! Многое еще предстояло сделать для того, чтобы, как я мечтал, гитара могла разделить ведущее место в музыкальном мире вместе со скрипкой, виолончелью, фортепиано.
Королевство за репертуар!
ГЛАВА 21.
Большую часть денег, которые я заработал в Барселоне, я передавал на хранение моему почетному опекуну, доктору Кироге. Я оставлял себе только то, что было необходимо для моих ежедневных расходов, которые в то время были не слишком велики, так как я обедал у Куирога.
Мое благосостояние позволило мне сменить квартиру и из указанного на улице Конде де Асальто переехать в более привлекательный на улице Фернандо. Теперь у меня была большая комната с балконом, выходящим на улицу, просторная кровать, широкий и крепкий стол для моих нот и книг, книг, подаренных мне этим благословенным господином в Валенсии, и кресло, которое при других обстоятельствах могло бы считаться сидением пыток, но которое при настоящем положении дел казалось вершиной роскоши и комфорта.
Однажды, войдя в комнату, я застал там двух юношей, которые пришли туда во время моего отсутствия и вынули гитару из футляра. Один из них неуклюже бренчал что-то на ней. Я возмутился.
- Что это? Какая наглость! Если бы я знал, что в этом доме есть такие бездельники, то запирал бы свою дверь. Убирайтесь!
- Мы товарищи по пансионату, - говорили они, - мы не думали, что Вы будете иметь что-либо против.
- Это не оправдание! Разве вы можете понять, что значит для меня этот инструмент? Вон! - крикнул я.
Я, было, схватился за здоровый кувшин с водой, стоявший на туалетном столике, но бедняги, подсмеиваясь надо мной, уже оставили комнату.
Когда я рассказал об этом инцинденте Кироге, они  сейчас же предложили в мое пользование большой кабинет доктора и медицинскую библиотеку, которую они превратили в спокойное семейное убежище. Донья Филомена, мать, Донья Пас, жена, и доктор Антонио к этому времени относились ко мне, как к члену свой семьи, так что я безоговорочно принял их предложение. С этого времени я работал и занимался у них дома, а своей комнатой в пансионате пользовался только как спальней.
Мой друг Алехандро Пикер представил меня каталонскому композитору Хауме Пахисса, который, как я слышал, не проявлял интереса к работе над произведениями для сольный инструментов или камерных групп. Он хотел писать музыку только для оркестра. Его дар, которым так восхищались в каталонских музыкальных кругах, заставил меня считать его титаном среди композиторов. Но я хотел знать, оправдывало ли качество его работ, находящейся, вероятно, под влиянием Малера, использование таких гигантских средств выразительности. При встрече с ним я чуть было не попросил извинения, конечно в шутку, за то, что являюсь исполнителем столь незначительной музыки, которую создает мой инструмент. Само собою, разумеется, что я не сделал этого.
Кроме того, что Пахисса имел репутацию очень хорошего музыканта, он был известен своей леностью, вялостью и еще тем, что был полуночник. Он всегда ложился спать с восходом солнца и вставал поздно вечером. Когда он работал? Говорили, что его обеспечивали два богатых, щедрых человека – Камбо и Ровиральта и банковская фирма, известная тем, что помогала пробивающимся артистам.
Пахисса был дружески настроенный, приятный в разговоре человек, высокий, смуглый, с густыми волосами, небольшими пронзительными глазами и искренним сердцем. Он редко проявлял свою высокую культуру и знания, что не вызывало пустой болтовни о его логически построенных теориях эстетики.
Когда нас представили друг другу, Пахисса сказал мне, что его приятель Эухенио Д’Орс, известный каталонский очеркист и художественный критик, написал обо мне комментарий. Этот очерк должен быть скоро опубликован в Барселонском журнале «Веу де Каталуниа». Хотя я был мало знаком с работами этого писателя, но слышал о нем от моих мадридских друзей. Мне очень польстила перспектива быть предметом одной из его статей, и я сказал Пахиссе, что хотел бы лично поблагодарить Д’Орса.
Несколько дней спустя композитор прислал мне письмо со своим другом, который познакомил нас с Алехандро Пикером: мы должны были встретиться в Мезон Доре вечером в одиннадцать часов.
Я пришел, как всегда, точно и, как всегда, Пахисса опоздал. Оглянувшись по сторонам, я заметил человека, делающего мне знак рукой. Это был Эухенио Д’Орс, который указал мне на стул за его столиком.
- Садитесь, - сказал он, улыбаясь, - он найдет нас, если когда-либо доберется сюда.
Я только собрался поблагодарить его за написанный им обо мне очерк, как он прервал меня:
- Что вы думаете о заглавии: «Гитара и теннисная ракетка»?
- Простите меня, - сказал я, - я не вижу связи.
- Обе перетянуты струнами, сделанными из кишки.
- В таком случае, почему теннисист не может заставить свои струны петь так, как это делает гитарист?
Пришел Пахисса и стоял около нас, ожидал, когда Д’Орс окончит свое пиво. Тем временем я рассматривал лицо писателя. Длинные густые брови оттеняли его широкий, благородный лоб. Глаза отражали глубокий интеллект, контрастирующий с непринужденным смехом и легким юмором. Его выразительным изящным рукам были присущи резкие жесты, в противоположность плавным движениям, свойственным большинству жителей побережья Средиземного моря. Говорил он медленно и часто делал замечания, которые подобно замечаниям Гейне, были поэтичными и ироничными. Годами позже я был поражен, насколько изменились его голос и манера разговора. Выражаясь музыкальным языком, они приобрели характер Стаккато с полным отсутствием Легато. Мигель де Унамуно обычно говорил, что Эугенио Д’Орс говорит с иностранным оттенком на всех языках, включая собственный. У всех, кто знал его, создавалось такое же впечатление.
Когда мы вышли из кафе, Д’Орс направился в сторону узеньких улиц и старых зданий, окружающих собор – тех, что пережили манию разрушения, присущим конструкторам города. Мы бродили по готическому кварталу, останавливаясь, чтобы послушать Д’Оро, читавшего свои и чужие стихи. В то время я с трудом понимал каталонский разговорный язык, не говоря уже о литературном, на котором он читал.
Я молча следил за ними, наконец, Пахисса и Д’Орс поняли, что я являюсь чем-то вроде багажа и не могу участвовать в беседе. Тогда они переменили язык и втянули меня в разговор. Кастильский язык Д’Орс был богатым и вполне понятным; язык Пахиссы был менее богат и изобиловал многочисленными каталонскими оборотами. Обрадованный возобновлением моего внимания, они разговаривали теперь только по-кастильски, и, так как слушать Д’Орс было одно удовольствие, то два часа пролетело незаметно. Он рассказывал нам о готическом квартале, по которому мы проходили, описывая историю происхождения зданий и памятников так, как если бы читал поэму. Все повествование его было пересыпано тонким юмором, которым Пахисса и я наслаждались чрезвычайно.
Когда мы приблизились к Плаца Реаль, я предложил пройти немного дальше до Рамбла де Санта Моника и пригласил их выпить сухого хереса с копченым окороком в хорошей таверне Каза Хуан. Мы заняли комнату на втором этаже. Как только мы сделали заказ Д’Орс достал из кармана экземпляр его недавно опубликованной «Ля Бьен Плантада» и тут же написал на ней: «Чародею Сеговия». Это одна из немногих и наиболее прекрасных книг, уцелевших во время гражданской войны. Я сохранил ее благодаря добрым людям, которых я даже не знал, но которые рисковали многим, чтобы спасти некоторые мои книги и картины от тех, кто захватил мой дом в Барселоне.
ГЛАВА 22.
После моего прощального концерта в Палау, мой добровольный опекун доктор Кирога отдал мне деньги, которые я оставлял у него на хранение. Я был приятно удивлен скопившейся суммой.
Моей первой мыслью было мчаться в Севилью и попытаться возобновить мои отношения с Марией де Монтис. Я был уверен, что мои успехи в Барселоне явятся достаточным основанием для того, чтобы она оставила упрямство и вышла за меня замуж. Не было теперь необходимости желать для меня «хорошей» работы, ровно как и ожидать ее совершеннолетия с тем, чтобы я мог вести праздную жизнь за счет ее предстоящего наследства. У меня не было намерения пренебречь предостережением Марциала, латинского поэта: «Тот, кто женится на богатой женщине, становится женой своей жены», мои надежды на то, что я смогу сам обеспечить свою семью, были сильнее, чем когда-либо.
Я сел в поезд, идущий в Севилью, и по прибытию снял комнату в пансионате на улице… Позвольте мне объяснить, что севильские отцы города переименовали некоторые улицы и, во избежание путаницы, распорядились, чтобы старое название стояло на доске над новым. Проказливый член городской управы, которому было поручено проведение в жизнь этой директивы, решил пошутить, используя игру слов, и таким образом улица, где находился мой пансионат, носила название: «Улица короля Альфонса Мудрого, прежде Осла».
Первый человек, которого я встретил на следующее утро, был художник Мигель дель Пино. Я знал, что он стал ежедневным посетителем дома дель Монтис после того, как нарисовал портрет отца Марии. Прежде, чем пойти к ней, я хотел узнать, были ли ее чувства ко мне глубокой и неизменной привязанностью, которую я ожидал. Были ли ее мать, брат и сестра Лусита все так же дружески настроены ко мне, как они были до моего отъезда из Севильи…
Мигель начал запинаться и что-то бормотать, пока я не вспомнил, что стоит страстная неделя. Почему бы нам ни пойти и не подождать на улице Сиерпес, предложил он. Мария со своей дуэньей наверняка будут проходить мимо, направляясь через Плаца Сан Фернандо к семейной ложе на трибуне, чтобы наблюдать за дневной процессией. Мы отправились к этому стратегически размещенному кафе, сели за столик у дверей и стали ждать.
Севилья праздновала свою страстную неделю, празднество столь же языческое, как и христианское. Процессия внушает благоговение из-за своей пышности, красоты и проявленному рвению. Изображения Монтаньеса и других великих скульпторов эпохи Возрождения провозятся по улицам на платформах, которые являются настоящими передвижными алтарями и сопровождаются членами религиозных братств в капюшонах. Величественное зрелище развертывается подобно серии животрепещущих сцен, изображающих искусство и милосердие, которые питают саму душу севильской жизни. Это волнующее празднество описано гораздо красочнее, чем это делаю я.
Ожидая, когда мимо нас пройдет Мария, Мигель и я вспомнили Хуанито Лафита, нашего общего друга, который был знаком с аристократами и нищими, тореро и священниками, дебютантами общества и местными городскими красавицами; действительно, вся Севилья была другом Хуанито. Он обычно рассказывал анекдот об одном, одетом в лохмотья пьянице, который называл себя сторонником коммунизма, видя в этом единственную надежду освобождения от работы, как будто бутылка уже не выполнила эту задачу. Как-то раз, во время страстной недели бездельник наблюдал за процессией, сопровождаемой соборными канонниками, священниками и мирянами, поющими гимны на латинском языке. Неожиданно, охваченный антирелигиозным гневом, он взорвался и заорал: «Смерть латинской расе!»
Предаваясь воспоминаниям, мы не прекращали наблюдений. Внезапно Мигель воскликнул:
- Вот.  Она идет.
Никогда еще в жизни я не был так потрясен. Казалось, мое сердце остановилось от полученного удара, на глазах навернулись слезы. Я вонзил ногти в руку Мигеля и едва выдавил слова:
- Почему ты не сказал мне?
Полный сострадания он прошептал:
-Если бы я повел тебя к ней, ты бы не смог  скрыть разочарования и от этого было бы еще тяжелее. Каждый раз, когда она читала рецензии о твоих концертах в севильских газетах, она бежала смотреть на себя в зеркало и начинала плакать. Я подумал, что избавлю ее от лишнего огорчения, если дам тебе возможность увидеть ее со стороны.
За те два года, что я отсутствовал, фигура Марии сильно изменилась. Ее бюст, с его мягкими изгибами, остался прежним; прежним осталось и ее лицо с его очаровательными, проказливыми чертами. Небольшая головка, покрытая кружевной мантильей, ниспадала с высокого гребня, грациозно держалась на стройной шее. Но бедра чудовищно раздулись, а также, по-видимому, раздулись и ноги, о чем можно было судить по ее тяжелой, спотыкающейся походке.
К счастью, Мария не видела меня. В этот момент я почувствовал к ней отчаянную нежность. Но, если в юности любовь входит через глаза, то она также и выходит через них. Сознаюсь, мне не хватило самоотверженности не придать ужасному изменению, происшедшему с ней и принять ее такой, какой она была.
В эту ночь, с достойной порицания поспешностью я бежал из Севильи в Мадрид.
Через Рамиреса, мастера гитар, мой друг Гаспар Кассадо, виолончелист, узнал, что я в Мадриде. Он сразу пришел ко мне, чтобы сообщить новость: Эрнесто де Кесада организовал Концертос Даниэль, первую и единственную в то время, насколько я помню, в Мадриде фирму по ведению концертов. Гаспар представил меня владельцу, генеральному директору, конторскому служащему, рассыльному – все в одном лице – самому Кесада. В тот же момент, как мы произнесли слово «гитара», он остановил нас.
- Я не знаком с этим инструментом и ничего не могу сделать для Вас, - сказал он мне.
Тон его был настолько категоричен, а жест настолько решителен, что я повернулся на каблуках и вышел из комнаты. Бедный Гаспар остался, пытаясь защитить гитару и ее любителей, но безуспешно. Ему не доставало авторитетности и, кроме того, Гаспар, волнуясь, начинал заикаться и не мог связать воедино пять-шесть слов. Единственно, что он «выудил» у импресарио, так это то, что ему следует быстрее распрощаться. Вывеска над столом Кесада гласила об этом. Кесада слишком занят. Он не заинтересовался и т.д. и т.д.
Но двумя днями позднее мой рот раскрылся от удивления, когда Гаспар с Кесада вошли ко мне в комнату. Услышав о количестве прошедших с успехом концертов, которые я дал в Барселоне, Кесада позволил моему другу убедить себя организовать мой пробный концерт в Мадриде. Он ничего не будет мне стоить, но я тоже не получу гонорара. Фактически это будет род публичного экзамена, так как концерт, который я дал несколько лет назад в Атенео, в расчет не принимался. Я должен был начинать в столице заново. С целью принести свои извинения за нелюбезный прием, оказанный мне в его конторе, Кесада лично пришел ко мне в пансион, чтобы обсудить дату, программу и место проведения концерта.
Я остался очень доволен его выбором места – танцевальный зал отеля Ритц, который не был очень большим, но мог привлечь избранную публику. Арендная плата не должна быть слишком высокой – хотя, в данном случае это соображение меня не касалось. Дата концерта была установлена в пределах пятнадцати – двадцати дней. Когда все вопросы были согласованы, Эрнесто Кесада покинул мою комнату.
Снова Гаспар сделал все зависящее от него для продвижения моей карьеры. Какой друг! – подумал я, обнимая его.
ГЛАВА 23.
Это было тогда, когда я встретил Клариту Л. Она была уже зрелой женщиной и, если фигура выдавала ее возраст, то, казалось, она все еще сохранила свою юношескую красоту в оживленном лице и улыбающихся глазах, в звонком голосе и приятных открытых манерах.
В течение нескольких десятилетий Кларита состояла в интимной связи с герцогом Х. Не совсем без причин, вдовствующая герцогиня всеми силами противилась возможному браку своего сына с очаровательной девушкой. Сначала Кларита сама советовала герцогу не нарушать запрещение матери, но после нескольких лет спокойной любовной связи, попросила герцога тайно жениться на ней. Герцог согласился и, таким образом, оказывая внешнее уважение к требованиям своей матери, узаконил длительную связь со своей возлюбленной.
Кларита и я встретились не раз в то время, когда она терпеливо и со всей деликатностью ожидала смерти старой вдовствующей герцогини, что дало бы ей возможность воспользоваться, наконец, высоким положением и богатством, которые соответствовали титулу ее мужа. Действительное положение дел было известно родственникам герцога и, смею утверждать, даже его матери, но старая герцогиня не смягчилась и не признала их брака. Кларита и герцог разделили свою молодость, и теперь вместе старели.
Кларита очень любила музыку, особенно оперную, и, когда услышала мою игру, стала поклонницей гитары. Она уговорила многих из своих друзей и знакомых придти на мой предстоящий концерт в Ритц; она хотела собрать самую изысканную аудиторию, хотя, думаю, согласилась бы и на любую, могущую обеспечить полный сбор. Кларита сделала для меня даже больше, чем могла.
Хорошо разбиравшаяся в светских правилах Мадрида, она заставила своего Тристана просить герцогиню Санто Мауро ходатайствовать перед королевой Викторией Эухенией об оказании мне чести играть перед нею. Кларита считала, что это было необходимым шагом на пути моей карьеры; она, по своей наивности, была убеждена, то я волшебник, могущий превратить инструмент, на котором играют в тавернах и который слышим в пьяных компаниях, в классическую гитару, признанную в концертных зала людьми «комм иль фо» /порядочными – фр./.
Последователи монархических традиций считали, что для завоевания музыкантом высшего престижа и, как неизбежная ступень на лестнице артистической карьеры, необходимо быть принятым и услышанным Их Высочествами. То, что король и королевы были способны судить о достоинствах артиста, не имело значения. Все еще существовали пережитки того времени, когда музыканты, поэты, художники и композиторы были простыми мастеровыми, готовыми к услугам и исполнению капризов королей. В настоящее время благосклонность королей заменена преданностью тысяч людей, которые поддерживают артистов, посещая их концерты, приобретая картины и скульптуры, покупая книги. Однако, часто артист, освобожденный от королевского рабства, оказывается добычей хорошо организованной тирании агентов, импресарио, торговцев художественными изделиями. Я принадлежу к той небольшой счастливой группе, которая имела хороших друзей и истинных экспертов среди коммерческих деятелей, помогавших ей в достижении карьеры.   	 
Концертос Даниэль делало приготовление к моему концерту в Мадриде, надеясь больше на устную рекламу, чем на прессу, хотя сообщения об этом событии были помещены в некоторых газетах.
Мои друзья обеспечили присутствие на концерте в отеле Ритц свыше двухсот зрителей. Остальная публика была, видимо, привлечена теми немногочисленными объявлениями, которые появились в прессе.
Господин Кесада, импресарио, казался совершенно безучастным /это состояние он сохранил до конца концерта/, но у него был тонкий нюх на все, что сулило выгоду. Он обратил внимание на аплодисменты, которыми с энтузиазмом наградила меня публика, и сделал свои выводы. Одобрительные рецензии, появившиеся на следующий день в газетах, подействовали на его мнение относительно моего будущего, и он сразу же предложил мне заключить многолетний контракт. Я не подписал его. В этом не было необходимости. До самого того времени, когда я оставил поле своей деятельности, до 1956 года, мы действовали совместно, по добровольному соглашению. Свыше сорока лет дружбы и сотрудничества.
Королевский план Клариты также был успешным. Письмо с монограммой из дворца, полученное мною в скромном пансионате Марласка, ставило меня в известность о том, что я удостоен чести играть в августейшем присутствии Ее Величества Королевы. Я сбежал низ и вскочил в трамвай, чтобы ехать к Кларите, поблагодарить ее и ее Тристана и показать им королевский вызов. Кларита указывала на герцога, а он на нее и каждый называл другого, как заслуживающего моей благодарности. Молоденькая племянница герцога, присутствовавшая при этом, смеялась над такого рода игрой в пинг-понг.
- Все в порядке, дорогие друзья, - сказал я, - Кларита выдвинула эту идею, Вы, Ваша светлость, привели ее в исполнение, а я пользуюсь Вашими благодеяниями. Но имеется еще лицо, которое обратилось с просьбой непосредственно к Ее Величеству. Я должен выразить свою благодарность всем, кто помог мне. Постараюсь играть перед королевой как никогда раньше.
- Я думаю, ей было бы приятно, если бы Вы сегодня играли арию из какой-нибудь оперы, - сказал Тристан.
- Боже мой! – воскликнул я, - у меня нет ничего такого в репертуаре.
Но у меня имелась еще более важная проблема, которую следовало разрешить. Придворный этикет требовал, чтобы артист был одет во фрак и имел белый галстук. У меня не было такой официальной одежды. До сих пор я выступал на концертах, включая и послеобеденные, в смокинге, одолженном мне одним приятелем, который был выше и полнее меня. Эта вещь вздымалась вокруг меня так, как, если бы дул сильный ветер. Костюм этот я занял несколько лет тому назад для моего концерта в Атенео и приятель, по своей доброте, оставил его в мое пользование. Я его ненавидел.
Конечно, я был очень обеспокоен этим и как-то вечером в кафе Гато Негро рассказал об этом своим друзьям. Какой-то незнакомец, присоединившийся к нашей группе в этот вечер, сказал:
- Вы молодой артист, не так ли? Мы с Вами примерно одного роста и одинаковой комплекции. Не хотите ли примерить мой фрак?
Я был покорен его дружелюбием и приятными манерами. Не ожидая ответа, он представился:
- Я Альберто Ромеа, актер, не такой великий, конечно, как Дон Хулиан. У меня менее эффектные роли и я играю все, что мне дают и драматург и режиссер. Я также любитель гитары, но и здесь я не проявил способностей. Всего лишь дилетант. Но у меня есть фрак, и я слышал вас в Атенео и недавно в Ритце. Я буду рад помочь вам.
Мы вышли из кафе вместе и на следующий день он сам принес мне в пансион фрак, а также белую рубашку и галстук, зная наверняка, что у меня их нет.
К сожалению, у нас не было возможности продолжить эту многообещающую дружбу. Причиной тому были мои частые отлучки из Мадрида, а затем моя поездка за границу. После шестнадцати лет, проведенных в Америке, я вернулся в Испанию и навестил его. У нас было несколько теплых и дружеских встреч, но вскоре добрый старый Ромеа  умер.
Маэстро Эмилио Серрано приехал за мной в королевский дворец. По-видимому, ему было поручено инструктировать посещающих дворец артистов по правилам дворцового этикета, требующегося в присутствии ее Высочества: поклон, говорить только, когда с вами разговаривают, ограничиваться только ответом на вопросы, отходить обратно, снова поклон и т.д.
Мы прибыли во дворец, прошли краткий осмотр /очевидно, власти у ворот были уже информированы/ и поднялись по лестнице, уставленной по бокам цветами. Нас встретила очень старая, горбатая, морщинистая фрейлина и сделала нам знак подождать. Мы очутились в приемной. Фрейлина исчезла, но когда она открывала и закрывала за собою дверь, мы услышали смех и щебетание в соседней комнате.
Я заметил на стене портрет королевы Марии Луизы, жены Карлоса IV и, указав на него маэстро Серрано, тихонько сделал замечание о возможно республиканском настроении художника. Он, казалось, выразил свои политические взгляды, подчеркнув каждую уродливую черту в лице царственной дамы.
Мертвенно бледный Серрано заставил меня замолчать, и предупредил меня, что если я скажу еще хоть одно слово, он должен будет отменить королевскую аудиенцию. Ошеломленный, я повиновался.
Через несколько минут к нам присоединился тенор Тито Схипа. В то время он был одним из высокооплачиваемых певцов мира. С ним приехал маэстро Сако дель Валле, пианист, который должен был аккомпанировать ему.
Мне совсем не улыбалось разделить внимание королевы с таким знаменитым артистом, как  Схипа. Очевидно, мои надежды, вернее надежды Клариты, должны рухнуть. Королева будет в восторге от оперных арий Схипы и окончится все это ни чем иным, как пренебрежением, если не презрением к моей гитаре… Я был так огорчен, что почувствовал желание возобновить в более громких выражениях мои комментарии о возможно антимонархических настроениях художника, рисовавшего портрет Марии Луизы и таким образом заставить маэстро Серрано выполнить свою угрозу и удалить меня.
В этот момент появилась та же фрейлина и проводила нас четверых в соседнюю комнату.
Я был поражен красотой королевы Виктории, ее величественной осанкой и оригинальностью. Жестом, который мог быть одинаково равнодушным и дружелюбным, она приветствовала нас и поблагодарила за посещение. Ее испанский язык, хотя и беглый, носил следы очаровательного британского акцента.
Я не могу удержаться, чтобы не вспомнить рассказанную мне Кларитой забавную историю о первом посещении королевой Севильи в те дни, когда она еще не полностью понимала испанский, не говоря уже о типичных андалузских выражениях, которые употребляют в Севилье. Вернувшись в королевскую резиденцию после короткой прогулки по центральным улицам города, королева, заметно растроганная сказала:
- Это так прелестно, что севильцы, когда видят меня, вспоминают мою мать… 
Она не была знакома с типичным для андалузских улиц комплиментами, которые делают красивым женщинам: “Бог да благословит мать, создавшую такое личико!”
Конечно, это было выражением неподдельного восхищения и уважения без какого-либо намека на непочтительность, подумал я теперь, стоя перед нею.
Она сначала приветствовала Схипа, сказав ему, как часто она наслаждалась его исполнением в Театро Реаль – любезный комплимент, который Схипа неловко принял, заикаясь и бормоча: “Спасибо, сеньора, спасибо”, причем кланялся так низко, что его тело образовывало прямой угол с негнущимися ногами.
Затем королева обратилась ко мне.
- Откуда Вы, молодой человек? – спросила она.
Только чтобы не быть похожим на суетливого Схипа, я отбросил предосторожность и, пренебрегая правилами этикета, ответил:
- Из округа Испании, где особенно восхищались Вашим Величеством.
Она улыбнулась, но продолжала смотреть на меня	, ожидая ответа.
Я отбросил уже всякую предосторожность:
Конечно, нелегко сказать какой округ Испании восхищается Вашим Величеством больше остальных – и, поклонившись, но не так низко как Схипа, добавил: - Я андалузец, мадам! Из Линареса.
Маэстро Сако дель Валле, пианист, предложил мне открыть концерт, предоставив, таким образом, Тито Схипа почетное место в программе. Я нашел это вполне естественным. Схипа был всемирно известный тенор, а я начинающий артист, о котором едва слышали только в Испании; он был приглашен в королевский дворец после бесконечных успехов в самых значительных театрах Европы; его репертуар изобиловал ариями из знаменитых опер, а мой содержал произведения, которые, возможно, не были даже известны такой избранной публике.
Следуя указаниям улыбающейся королевы, я взял гитару и сыграл короткую программу из пьес, которые, как я думал, должны понравиться моей царственной слушательнице и ее маленькой свите. Когда я кончил, королева подошла ко мне, тепло улыбаясь.
- Молодой человек, Вы играете как… как… - она остановилась в поисках слов, которые могли бы наилучшим образом  выразить удовольствие. Я ждал и, наконец, она нашла их, - …Как музыкальная шкатулка!
Я поклонился, улыбаясь про себя, но, сознавая, тем не менее, что это является деликатным комплиментом.
- Я еще должен достичь этой вершины совершенства, Ваше Величество, - сказал я.
- Какой скромный! – воскликнула королева.
Я хотел проявить учтивость по отношению к Схипа и остаться послушать его, но трусливый маэстро Серрано, опасаясь, что я смогу снова произнести слово “республика” в присутствии королевы, подал мне знак, что аудиенция окончена, и я должен идти за ним. Я отошел к двери, следуя правилам этикета, сделал прощальный поклон перед церемониймейстером и покинул комнату. За дверью та же самая фрейлина, которая принимала нас, вложила в мою руку маленький сверток – подарок от Ее Величества.
Мы расстались с Серрано на улице, я кликнул экипаж, в то время в Мадриде еще не было такси, я дал остроумному и болтливому кучеру адрес резиденции графа и графини Каза Миранда на улице Листа. 
Я познакомился с этой семьей через Клариту, у которой как-то, вскоре после моего приезда в Мадрид, встретился с Хеленой Гилинской, двоюродной племянницей графа и графини. Это была прелестная, белокурая девушка, полька, с улыбающимися небесно-голубыми глазами, которые могли внезапно становиться меланхоличными или мечтательными в зависимости от того, вспоминала ли она прошлое или мечтала о будущем. Она хорошо говорила по-испански, хотя часто очаровательно путала некоторые идиоматические выражения.
Нам не нужно было много времени, чтобы стать друзьями. Кларита сказала мне, что Хелена хорошо поет, особенно произведения итальянских классиков и немецких романтиков. Я так хотел ее послушать, что девушка, наконец, послала за своим аккомпаниатором. Я, в свою очередь, послал за гитарой и, таким образом, она пела для меня, а я играл для нее. Артистический обмен перешел во взаимное влечение, которое после нескольких недель встреч и частых посещений должно было перерасти в глубокую привязанность. Это произошло уже тогда, когда печальные последствия севильских общений с моей бедной Марией начали постепенно блекнуть.
На другой день после нашей первой встречи у Клариты, Хелена привела меня в свой дом и представила родным. Розита, графиня Каза Миранда, была дочерью бывшего испанского посла во Франции. Она вышла замуж за Фреде де ля Карсель, выдающегося человека и горячего поклонника искусства, в особенности музыки. Война – это было в 1917 году - заставила их закрыть свой дом в Париже и вернуться  обратно к Испании и к миру. У Фреде де ля Карселя было бесчисленное множество историй о своей дружбе с  Крейслером, Годовским, Мишей Эльманом  и другими музыкантами, о которых он мне рассказывал. Он знал и восхищался Хосе Итурби, которому предсказывал блестящее будущее, а также восхищался тем, что молодой валенсианский пианист ругался, как извозчик, когда пальцы на клавиатуре не подчинялись его приказам.
Каза Миранда тепло приняла меня в своем доме, и из королевского дворца я прямо поехал к ним. Они очень хотели узнать, как прошел мой концерт перед королевой. Хелена настаивала, чтобы я рассказал об этом событии со всеми подробностями. Я исполнил ее просьбу и описал все происшедшее сцену за сценой: испуг, который я сообщил моему руководителю при дворе, высказав свое мнение о портрете республиканского художника; мое впечатление о спокойной красоте королевы, королевское поведение и обдуманное радушие, ее забавные поиски подходящего комплимента для меня и чистосердечное – и озорное – решение, к которому мы пришли оба с нашей “музыкальной шкатулкой”. Мы развернули маленький сверток, который я получил во дворце. В нем оказалась золотая булавка для галстука с инициалами Р.В. /Виктория Регина/ в обломках бриллиантовых камешков, оканчивающихся вариантом королевской короны в красных самоцветах – прелестный подарок, который скорее мог считаться сувениром, чем ценной вещью. Хелене он очень понравился, а граф с графиней учтиво похвалили его.
Позднее, когда Хелена прощалась со мной у входной двери, я отдал ей эту маленькую булавку. Сначала она отказывалась принять ее, но я настаивал. Наконец, она согласилась и наградила меня поцелуем, который зажег все мое существо.
Через много лет Тито Схипа и я встретились на океанском лайнере, идущим из Генуи в Нью-Йорк. На борту корабля проходило благотворительное представление, сбор от которого поступал в фонд моряков. Схипа пел в ту ночь, но голос его уже менее походил на колокольчик, чем тогда, когда он пел перед королевой. На отвороте его пиджака я заметил булавку, подобную моей, но больше, инкрустированную крупными сверкающими алмазами и рубинами. Какая разница! Придворный этикет и тут сделал различие между нашими артистическими репутациями.
Я напомнил Схипа об этом концерте.
- Они ничего не дали Вам, не так ли? – спросил он, улыбаясь.
- Ничего, - ответил я.
Кесадо, мой новый импресарио, хотел познакомиться с профессиональной концертной аудиторией и убедил меня согласиться на небольшую поездку по самым «музыкальным городам» Испании. Он хорошо знал, что главенствующие музыкальные общества вычеркнули мое имя из списка выступающих артистов скорее из-за своего предубеждения против гитары, чем из-за нерасположения ко мне, в чем немалую роль сыграли объединенные усилия маэстро Арбоса и Фернандеса Бордаса – директора Мадридской консерватории. Оба были скрипачами, хотя ни один из них не сохранил и следа исполнительской виртуозности. Сеньор Кесада рассчитывал на посещение моих концертов стихийной публикой, а не членами и последователями музыкальных обществ.
Кесада был достоин восхищения за то, то рисковал своими капиталовложениями. Траты на мое путешествие были значительны: арендная плата за залы и театры, расходы на публикацию, гонорар, дорожные расходы, оплата «продвигающегося человека», который должен был путешествовать со мной и, наконец, расходы на мою жизнь, хотя и весьма скромные. Я был очень благодарен ему.
Мы начали турне, я и молодой дель Рио, самый верный и усердный служащий Кассадо. Если я не ошибаюсь, нашей первой остановкой был город Бильбао в Стране Басков.
Исход первого концерта был многообещающим и сияющий дель Рио телеграфировал о подробностях своему боссу. Кесада ответил поздравлением.
Молодой дель Рио был дружелюбным, живым и занятным спутником. Он решил, что его короткая фигурка не должна мешать ему жить, хотя частенько подтрунивал над собой. Если бы мне пришлось рассказывать о всех наших приключениях и о всех людях, которых мы встречали  за время нашего путешествия, на это потребовалась бы целая книга. Но есть, однако, один инцидент, о котором мне хотелось бы вспомнить. Он произошел со мной в галицийском городе Виго в северо-западной Испании.
То ли я потерял, то ли какой-то вор-карманник украл у меня бумажник, но только я лишился всей вырученной от моих концертов суммы, правда не слишком значительной, но которая составляла все, что я имел.
Я был очень расстроен, рассержен, даже впал в ярость. Каким образом я смогу приобрести железнодорожный билет, если я даже не в состоянии уплатить за комнату или дать на чай носильщику, чтобы он перевез на вокзал мои вещи! Будучи «продвигающимся человеком», дель Рио уже уехал к следующему месту назначения; в его обязанности входило предшествовать мне несколькими днями и подготавливать все к следующему концерту, который значится в нашем расписании. Я не решился сообщить ему о моем затруднительном положении, боясь расстроить его и помешать ему в приготовлениях к моему приезду. У меня не было знакомых в Виго, а также не было возможности дать концерт еще раз. Я находился в отчаянном положении.
Обдумывая снова и снова сложившуюся ситуацию, я решил израсходовать оставшуюся у меня в карманах мелочь и телеграфировать старому приятелю в Мадриде, генеральному консулу Латиноамериканской республики. Он знал меня достаточно хорошо, чтобы понять, что я не собираюсь «растрогать» его ради получения милостыни. Я кратко объяснил ситуацию и просил его перевести мне телеграфом пятьсот песет.
Прошла неделя, а ответа все не было. Я до сих пор помню мое мучительное состояние при безнадежности сидеть на мели. Не таким уж безнадежным, как оказалось, в конце концов. Дель Рио, который ожидал меня в Бургосе, стал беспокоиться из-за моей задержки и позвонил по телефону в Виго. Мне ничего не оставалось, как рассказать ему о случившемся. Он телеграфировал боссу в Мадрид, и проблема была решена.
Теперь начинается самая интересная часть рассказа. Я был оскорблен и возмущен тем, что мой приятель, консул в Мадриде, не обратил внимания на мою срочную телеграмму. Но скоро возмущение сменилось ликованием, когда мне в голову пришел некий план, который, как  я считал, будет лучшим способом упрекнуть его  за невнимание к моему несчастью.
Из всей доли дохода от трех или четырех концертов, которые я дал в Бургосе, я отослал пятьсот пезетас, сумму, которую я просил у него, но не получил, как если бы я «возвратил» долг, на самом деле не существующий. Я послал ему денежный перевод вместе с саркастической запиской, в которой благодарил его за быстроту, с которой он пришел мне на помощь, когда я оказался на мели в Виго.
Его реакция была еще более странной, чем его молчание на мой SOS. Он не вернул деньги и не сознался, что получил что-либо от меня телеграфом или письменно. Я никогда не имел от него известий. Полагаю, что попытка вернуть обратно мои деньги, была бы только удвоенным идиотизмом, который я проявил, послав ему эти пятьсот пезетас.
После этот человек, генеральный консул своей страны, жил в одном из городов Латинской Америки, в котором я должен был дать свой широко рекламированный концерт. Он попытался связаться со мной по телефону. Когда он позвонил, рядом был мой импресарио сеньор Кесада. Я попросил передать ему следующее: «Андрес Сеговия высоко оценил бы Вашу любезность, господин консул, если бы Вы соблаговолили подтвердить возвращение вам денег, которые Вы так быстро и великодушно прислали ему, когда он телеграфировал вам из Виго».
Он даже не ответил и повесил трубку, что усилило мое негодование. Я оставил город, так и не поговорив с ним.
Но положение обязывает. Со временем он выпутался из этого неприятного положения следующим образом. В 1938 году он был послом своей страны в Бразилии. Там в Рио-де-Жанейро он услышал, что в Монтевидео у меня родилась дочь Беатрис. Через дипломатические каналы он прислал мне тяжелый золотой крест, инкрустированный алмазами и тяжелую золотую цепочку с такой запиской: «Беатрис, неси этот крест, когда вырастешь. И вспоминай того, который имел несчастье поссориться с твоим отцом и потерять его дружбу».
Стоимость подарка во много раз превышала ту сумму, которая вызвала раскол между нами, но своевременный и деликатный жест был бесценным.
Излишне говорить, что я сразу же написал ему, предлагая забыть неприятный инцидент и возобновить нашу старую дружбу.
Он не мог прочесть мое письмо. Вскоре после взлета коммерческий самолет, на котором он летел в Рио-де-Жанейро, столкнулся в воздухе с частным и рухнул на землю. У него была полная приключений жизнь. Он был культурным человеком, посредственного таланта писателем и хорошо образованным любителем музыки и искусства. Его имя почти забыто и, я полагаю, что мне не следует называть его, особенно после того, о чем я рассказал выше. 
	 ГЛАВА 24.
Спустя десять дней после начала гражданской войны в Испании – 28 июля 1938 года, если быть точным, я покинул родину, чтобы вернуться только через шестнадцать лет. Вскоре я услышал, что мой дом в Барселоне разграблен. Все, что вандалы не считали коммерческой ценностью, было уничтожено. Я потерял рукописи знаменитых испанских и зарубежных композиторов, мою переписку с прославленными друзьями, труды по искусству, книги с автографами.
По сведениям, полученным от соседей, невежественные грабители продали ценные вещи и первичные издания за жалкие гроши. То, что они не смогли продать, было сожжено. Бедняги! Если духовный свет этих сокровищ не мог просветить их умов, то, по крайней мере, костры, которые они устроили из них, согревали их тела. Так моя библиотека послужила под конец их политическим целям.
Множество сбереженных сувениров, привезенных из моих поездок на Дальний Восток, в Перу, Мексику и другие страны – восточные шелка, гобелены, серебряные изделия, посуда и т.п. – попали на общественные рынки и переходили из рук в руки при сделках на глухих улицах, и нет ничего удивительного в том, что любого покупателя этого имущества могли посетить сомнительные личности, называющиеся членами какой-либо революционной группировки или политического комитета и, запугав его, под видом законности конфисковать его покупку. Этот тип черни процветает при всякой войне и унижает любой флаг. Четырнадцать раз в своей жизни я возводил дом заново: три раза до гражданской войны и одиннадцать после нее. Я не имею в виду местных переездов из одного квартала в другой в том же городе. Я имею в виде дома в Женеве, Барселоне, Монтевидео, Нью-Йорке, Мадриде… И, наконец, в провинции Гранада, в деревенской усадьбе, окруженной оливковыми деревьями, толстыми соснами и ивами на фоне гор под открытым небом и отдаленным видом на море.
Таким образом, я потерял большинство своих нот и записей и должен теперь всецело полагаться на память, которая все еще превосходна во всем, что касается музыки, довольна хороша на лица, события и места. И… ужасна, как всегда, на даты. Все же я значительно превосхожу моего друга, привыкшего горько жаловаться на свою постепенно ухудшающуюся память, отсутствие которой особенно раздражает его в следующих случаях: «Первое – говорил он, - я почти не могу запомнить имена и лица; второе, я не запоминаю то, что читаю и третье… Что третье? О Боже, я уже забыл».
Один из моих друзей, Рамон Гойи де Сильва, взял меня с собой в студию госпожи Схильнеровой, чехословацкой художницы, приехавшей в Мадрид несколькими месяцами раньше. Она проводила долгие часы в музее Прадо, неутомимо копируя работы Веласкеса. Ее целью было придать большую гибкость своей кисти и развить ощущение линий и оттенков, хотя она прекрасно понимала, что не сможет скопировать гения, присутствующего в этих картинах.
Не будучи в расцвете молодости и утратив частично свою красоту и женственность, Схильнерова обладала живым характером, великодушием и отзывчивостью, что критики, которые до знакомства с ней строго осуждали ее работы, после того, как узнавали ее лично, меняли свои критические замечания на дружеский совет. Я сам видел подобное изменение «Хуана де Энсина», ведущего мадридского артистического критика. Я также видел это в Веге, писателе-лекторе, по прозвищу было «Одоль», так как его согнутая шея походила на кривую бутылку с известной всем водой для полоскания рта. Лекции и конференции, устраиваемые Веге, приносили ему не всегда справедливые насмешки со стороны агрессивно настроенных мадридских артистов.
Схильнерова спокойно и благодушно переносила неприятности, доставленные ей критиками. Она совершенно откровенно рассказывала об ужасе, который испытала при посещении ее пражским критиком, пришедшем к ней в студию по просьбе одного из ее влиятельных покровителей. Он молча рассматривал одну за другой ее работы. Ни замечания, ни похвалы, ни порицания. Когда он направился к двери, то увидел чистый холст, натянутый на мольберт, ожидавший первых мазков. Схильнерова, улыбаясь, но с оттенком горечи закончила свой рассказ.
Показав пальцем на холст, критик посоветовал ей:
- Дорогая моя, не прикасайтесь к нему больше.
Схильнерова пригласила к себе в дом и стала учить живописи в своей студии русскую студентку, барышню Малиновскую. Эта странная девушка была увенчана массой пепельных волос, которые она держала в диком беспорядке. Ее огромные голубые глаза отражали ее переменчивое настроение. Временами ее маленькое лицо казалось спокойным и привлекательным; в следующую секунду черты его искажались, оно становилось растерянным и безобразным.
Изменения, которые происходили с Малиновской, были странны, а порою очень забавны. Она была живым примером противоречивого и стремительного характера, присущего славянам. Так, вместе с обычным женским непостоянством в ней было что-то, что было интересно наблюдать. Я, который часто навещал их, не мог удержаться от смеха, при ее ни с чем не сравнимых поступках и сменах настроения.
Горничные-испанки научили обеих дам многим непристойным словам и выражениям, подцепленным в трущобах Мадрида. Схильнерова была достаточно благоразумна, чтобы не повторять их, но юная Малиновская не считала предосудительным выпалить их при посторонних. При этом она закрывала лицо руками и восклицала:
- О, как мне стыдно быть такой бесстыдной!
Со временем госпожа Схильнерова приобрела хороших друзей среди писателей, музыкантов и художников. Ее приемы, устраиваемые каждые две недели, посещали самые избранные интеллектуалы Мадрида. На первом таком собрании я встретил братьев Зубьаурре, которые были процветающими художниками, особенно Валентин; художника Бароха, брата писателя Пио Бароха; талантливого писателя Хасинто Грау и его редактора-апологета Рикардо Баэса; «сестру» Энрике Диес-Канедо, чей высокий голос с мелодичным тембром заработал ему прозвище «монахиня», но это не вредило его солидной репутации одного из лучших переводчиков итальянских, французских и английских стихов на испанский язык. Он был человеком необъятных культурных ресурсов, умеющий находить наиболее верные и точные эквиваленты  для невероятно отдаленных образов в языке оригинала.
На этом приеме у Схильнеровой я встретил двух знаменитостей тех дней, дружбой с которыми я наслаждался до самой их смерти – поэта и драматурга Эдуардо Маркина и художника-новеллиста Сантьяго Рисиньоля. Хорошо оплачиваемое искусство драматурга вызывало зависть и Маркина его коллег и критиков. У него была возможность награждать артистов, как герольдов, высокопарными репликами, вроде «Героическая Испания», но все же собрание его поэм, Элегиос, упрочило ему славу первоклассного поэта своего времени.
В этот же день на приеме присутствовал знаменитый испанский писатель Хосе Ортега и Гассет, к которому вскоре присоединился его брат Эдуардо. Я уже скрестил мечи с Доном Хосе, осмелясь противоречить ему по некоторым вопросам, затронутым им в его очерке «Музикалиа». С этого времени он вычеркнул меня из числа тех, кто относится к человеческой расе. Если он разговаривал с друзьями, с которыми разговаривал и я, то вел себя так, как будто меня и не существовало. Полагая, что мы еще не знакомы, госпожа Схильнерова попыталась представить нас друг другу. Я вежливо остановил ее и повернулся к бесконечно милому Сантьяго Русиньолю.
Все любили и восхищались Доном Сантьяго и не только за его знания и понимания во всех областях литературы и искусства. Он всегда был в добром и веселом расположении духа; всегда любезен и доступен. Существовали бесчисленные истории о его богемной жизни – надежно обеспеченной хорошим заработком. Он не обращал внимания на неизбежную зависть, которую вызывал его талант. Он был слишком хорошим человеком, чтобы это могло затронуть его.
Я сел рядом с ним и начал рассказывать, как много лет назад, еще мальчиком, я наблюдал за ним на расстоянии, когда он рисовал в саду Генералифе, поглощенный своей работой и, забыв обо всем, что делается вокруг. Даже самозванный король цыган Хорро-Хумо /пускающий струю дыма/ не был способен отвлечь его, когда приблизился с кошачьей осторожностью и протянул руку за подаянием. Едва оторвав глаза от работы, Дон Сантьяго запустил руку в карман, достал монету и отдал ее «Его Величеству», который тут же убежал, в поисках более богатой добычи среди приближающейся группы туристов.
Однажды, вместе с Рамоном Касасом – другим превосходным журналистом Сантьяго Русиньоль совершил незабываемое путешествие в каталонское пуеблос. Некоторые считали, что путешествие должно проходить при помощи осла, другие, что должна быть использована тележка. Когда Сантьяго попросили внести ясность в отношении средства транспортировки, он ответил:
- Оба варианта правильны. Осел потянет тележку.
Два друга-художника остановились в пуэбло /деревню/, пошли на рынок, расстелили на мостовой темную ткань и положили на нее маленькие стопочки монет в пять песет, прекрасные серебряные дурос тех дней. Затем они стали продавать свой товар: «Дуро за восемнадцать реалов!» – Дурос стоил двадцать реалов, как кварта стоила двадцать пять центов.
Это был ловкий прием, чтобы попытать сельских  жителей. Охотники сделок останавливались, подымали дуро, взвешивали его на руке, кусали его, старались согнуть пальцами и… В конце концов, бросали его и уходили с подозрением и разочарованием в глазах. Никто из них не принял вызов шутников. Подлинные, законные дурос, прямо на окошечке кассира местного банка!
Сантьяго Русиньоль… Я не могу удержаться, чтобы не вспомнить его портрет в стихах, написанный латиноамериканским предвестником современной испанской поэзии, Рубеном Дарио. Вот его свободный перевод:
Добрый каталонец, который смягчал свет,
Садовник мысли и солнца…
Да будут прославлены  его кисть, его борода и смех,
Всем этим Русиньоль приносил нам радость.
Мы с самого начала сделались друзьями, Русиньоль и я. Он посещал мои концерты в Барселоне и как-то вечером, после одного из них пригласил меня провести несколько дней у него в доме «Кау Феррат», в Ситгесе, где в настоящее время устроен музей каталонских картин и ценных работ из стали и цветного стекла.
Однажды утром в Кау Феррат, когда я практиковался и проигрывал вновь полученные транскрипции для гитары, неотесанный, но зажиточный каталонский крестьянин из соседнего пуеблос пришел навестить Русиньоля. Мой хозяин, который сидел рядом со мной, сделал ему знак, чтобы он подождал, пока я окончу пьесу, которую я играл. Я заторопился, чтобы дать им возможность поговорить и, когда заканчивал последний такт, крестьянин совершенно серьезно разразился на типично каталонском диалекте сельского жителя:
- Бог мой! Как этот парнишка играет! Вот жалость, что он не слепой. Какие деньги он бы зарабатывать, играя на улицах!
Еще одним другом из салона Схильнеровой, заслуживающим восхищение и признательность, была прелестная Маргот Каллеха. Ей было немногим более двадцати и, как говорил Фредерико Гарсиа Лорка, в ней был дуенде – «изюминка» – этот невыразимый шарм. Гонгора мог бы обратиться к ней со своими знаменитыми стихами:
Многие столетия красоты
Сжаты в нескольких годах.
Маргот не была подобна обыкновенным «красавицам» – пустым, самонадеянным, вызывающим. Напротив. Она, казалось, совсем не придавала значения своему шарму и всегда поступала с утонченным благоразумием, в меру веселая, с нежной открытой улыбкой, маленькой фигуркой и в скромно-элегантном платье. Я потерял ее из виду, когда уехал в заграничное путешествие, но слышал о ее замужестве с немецким дипломатом. Позднее были получены трагические известия, которые мне не удалось проверить: наци обнаружили, что арийское происхождение ее мужа находится под сомнением, и отправили его в концентрационный лагерь. Я все еще не нашел родственников или друзей, которые могли бы опровергнуть или подтвердить это сообщение.
ГЛАВА 25.
Также в студии Схильнеровой я встретил знаменитого очеркиста Макса Нордау. Я уже читал его весьма спорные работы «Вырождение» и «Общепринятая ложь нашей цивилизации». В первой из них он предпринял атаку против подлинных и артистических ценностей своего времени. К сожалению, Нордау не обладал пророческим даром от Бога, которое позднее незаконно захватил Нострадамус. Я уверен, что он бы найти массу более достойных целей для своих атак – разрушителей искусства, поэзии и моральных устоев этой бурной эпохи. Что касается его второй книги, то он выразил в ней великую мировую истину. Но и там он говорит это крайне резким саркастическим тоном.
Нордау был маленького роста, но выделялся из толпы из-за своего огромного двойного подбородка – базедова болезнь деформировала его шею и заставила носить, подобно клоуну, большие отложные воротники. Он впадал в ярость по самому безобидному поводу. Возможно, такая раздражительность вызывалась его уродством. Он хорошо и очень быстро говорил по-французски. Мы восхищались ясностью, четкостью и разносторонностью его мыслей.
Нордау, который родился в Будапеште, бежал из Парижа, когда военные силы Франции и Центральной Европы объединились, и началась война. Он не чувствовал себя в безопасности до тех пор, пока не добрался до Испании. Жил он с женой и двумя дочерьми на узкой улице Пласа де Ориенте в центре Мадрида. Госпожа Нордау была высокая, сухая, апатичная, малоразговорчивая женщина. Лили, их старшая, долговязая неуклюжая девушка-переросток, с голосом щебечущей птички и таким же рассудком, всегда сидела, скорчившись, скрещивая руки и ноги в такт своим словам, с безнадежной нетерпеливостью старой девы. Копия своей матери и дефективная в придачу.
Макса, младшая, была полной противоположностью. Улучшенный вариант своего отца: коротенькая и полная. Ни мысли, ни чувства, казалось, не оставляли следа на ее гладком широком лбу. На ее чувственных пухлых губах всегда порхала улыбка, отражаясь в равной степени в улыбающихся глазах. Единственной чертой, портящей ее, в общем-то, привлекательное лицо, был большой крючковатый нос. Подобно своему отцу, она была умна и говорила быстро и четко. Она очень скоро стала говорить по-испански так же свободно, как и по-французски.
Макса была студенткой, получившей хорошую подготовку, и надеялась найти в Мадриде солидного преподавателя искусств. Это и привело ее и ее отца в студию Схильнеровой в тот день, когда мы встретились. Пока девушка обходила студию и рассматривала картины, остальные уселись вокруг ее отца. Нордау тепло приветствовал меня и удивил, сказав, что присутствовал на моем втором концерте в Атенео.
- Вот что любопытно, - говорил он, - Я думал, что услышу фламенко - пение, танцы, постукивание с соответствующими олес и хересом. В респектабельном Атенео! А Вы всю программу для гитары составили из Баха, Моцарта и Гайдна. В общем, это заинтересовало меня так, что я решил пойти. Однако то, что Вы играли и как играли, произвело на меня большое впечатление.
После того, как я поблагодарил его, он продолжил:
- Следя за Вашей игрой, я думал, как бы хорошо могли  эти бедные французские солдаты использовать Ваши проворные пальцы, чтобы чесаться в этих ужасных окопах.
Мы засмеялись, а Гойи де Сильва, всегда раздраженный и не обладающий чувством юмора, отозвал меня в сторону и шепнул на ухо:
- Ты не можешь чувствовать себя польщенным при таком безумном предложении использовать твою великолепную технику.
Я пожал плечами, сделал одобряющий жест и вернулся к остальным слушать рассуждения философа.
Макса присоединилась к нашей группе. Отец, указывая на меня, сказал:
- Вот это молодой человек, которого мы слышали в прошлом году в Атенео. Помнишь?
- Конечно, помню! воскликнула она, - Но удивительно, что я сразу подумала, что где-то Вас видела раньше.
Спокойно и сдержанно, не выказывая пренебрежения к картинам Схильнеровой, которые она только что рассматривала, Макса рассказала мне о своей задаче: она хочет заниматься с испанским художником. Гойи де Сильва позвал прекрасного художника Хосе Марию Лопеса Мескита, который был его другом. Услышав это имя, Нордау принялся описывать картины Мескита, которые он видел в музее Современных Искусств и в репродукциях: его энергичный стиль, сходство сделанных им портретов, одухотворенность, которая была свойственна его работам…
К этому времени Мескита заканчивал мой портрет, и я выразил готовность познакомить с ним Максой. Я знал, что художник не знаком с самим философом и его работами. Гойи де Сильва и я настойчиво старались убедить его принять Максу, как студентку, хотя она хорошо знала, почему он отказывается. Мескита консультировал капризную и авторитетную даму из Мексики, которая, хотя и была замужем за мадридским аристократом, крепко обладала сердечными струнами художника.
После основательно исследования происхождения Нордау и беглого осмотра носа Максы, дама соблаговолила разрешить Мескита давать девушке ежедневный двухчасовой урок.
Я часто посещал Нордау. Макса принимала друзей в своей комнате, самой большой в квартире. Ее отец не препятствовал нашему веселью, и время от времени сам присоединялся к нам, восхищая нас забавными поучительными анекдотами. Так как  эти анекдоты должны были переводиться на испанский язык для тех, кто не понимал их по-французски, то впечатление от них было неизгладимым.
На этих собраниях я встретил Хелену Адориан. Она была венгеркой, близкой подругой Максы. По той же самой причине, что и Нордау, ее семья также нашла приют в Мадриде. Я часто навещал их. Мать Хелены, полная дама, которая говорила только по-венгерски, курила толстые длинные сигары. Если она в данный момент не была окутана клубами дыма, то от нее пахло горьким запахом последней сигары. Ее общество было весьма неприятно. Отца я не встречал никогда: он умер вскоре их приезда в Мадрид, оставив семью в крайне тяжелом материальном положении.
Не будучи красивой, Хелена имела в избытке то, что называется «сексаппильностью», но никогда не подвергала свою репутацию опасности быть испорченной из-за случайного флирта. Макса просила нас помочь Хелене, порекомендовав ее в качестве переводчика с французского, немецкого, английского и венгерского. Я поговорил однажды о девушке с Кларитой, и та нашла ей работу – переводы для коммерческой фирмы, а также частные уроки. Мне никогда не пришлось раскаиваться в содеянном. Хелена была выше всяких похвал, благодаря своей работоспособности и присущему ей такту.
Но, о ее брат! Это странное создание не поддается никаким описаниям. Чтобы отдать ему должное, потребуется лучшее писательское мастерство, чем мое. Прежде всего, у него имелся от рождения дефект речи: звуки, называемые им, были не только неразборчивы, но произносились с какими-то похрипываниями. Он не был способен координировать свои мысли настолько, чтобы выразить их членораздельно. Иными словами, не желая обидеть его и его семью, он был идиот. Пусть не почитают меня недобрым. Пожалуйста, читайте дальше.
Я не поверил самому себе, когда Хелена с огромной неумолимой настойчивостью стала просить меня ввести ее брата в Ля Гран Пенья, самый аристократический клуб Мадрида. /С какой стати, было моей первой нехорошей мыслью/. Таким образом, он сможет принять участие в приближающемся биллиардном турнире, который должен был состояться в упомянутом клубе. Пока Хелена объясняла мне все это и продолжала упрашивать меня, я бросил отчаянный взгляд по направлению этого несчастного неполноценного человека. Как он мог обладать удивительной способностью, которую приписывала ему его сестра? Я говорю это потому, что к этому времени Хелена предупредила меня – вернее, предсказала, - что брат вполне мог бы выиграть чемпионат!
Я не знал никого в клубном комитете, но решил пойти к герцогу Бивону, который, как я слышал, считался влиятельным членом клуба. Кроме того, он был великодушен и податлив. Почему бы не обратиться к нему?
Герцога в то время в Мадриде не оказалось, но я был принят герцогиней. Когда я рассказал ей о цели моего визита, она так же, как и я, была очень удивлена. Герцогиня знала Хелену и всегда помогала ей. Она слышала об отклонениях ее брата. Подобно мне, она находила крайне трудным поверить в то, что он способен заниматься чем-либо иным, кроме как бездельничать и жить растительной жизнью. Однако только ради бедной Хелены, мы решили поговорить с герцогом и посмотреть, что можно сделать, чтобы проверить способность, которой, как говорили, обладал этот странный молодой человек. Через несколько дней герцог позвонил мне по телефону и назначил нам встречу с ним в Ля Гран Пенье.
По распоряжению герцога нас встретили у дверей клуба и проводили в бильярдный салон, как его называли. Один из участников соревнования, иностранец неопределенной национальности, практиковался у главного стола. Не обращая на нас внимания, он продолжал играть еще минут пять-шесть. Затем выпрямился, посмотрел на нас и без малейшего колебания протянул мне кий. Я улыбнулся и передал его своему протеже. Тот взял его; рот открыт, и кончик языка торчит между зубов. Потерев мелом верхушку, он совершенно спокойно, с безграничной нежностью толкнул шар слоновой кости и послал его, кренящегося, вдоль войлочного стола целовать другие шары, ожидающие в надлежащем месте.
За один час, без единого промаха или задержки, «несчастный неполноценный» молодой человек совершил у стола настоящее чудо. Он ни разу не допустил ошибки, к восторгу и ужасу всех присутствующих, включая предшествующую ему иностранную звезду. Его пригласили испробовать все виды комбинаций, названия которых, простите меня, я не эксперт, я не запомнил. Ему подавали различные кии: длиннее, короче, тяжелые, легкие… Но какой бы из них он не пробовал, он всегда одерживал победу спокойно и… элегантно.
Среди толпы, ожидающей чудо, я мельком увидел лицо герцога. Наши глаза встретились, и я подошел к нему.
- Он удивителен, - шепнул мне герцог, - это странное создание вложило, кажется, все свое нутро в эту игру. Он волшебник!
Я должен был оставить Мадрид на несколько недель. Вернувшись обратно, я зашел навестить Адориан. Хелена горячо обняла меня.
- Герцог думает, - сказала она, - что для ее брата будет лучше отказаться от приглашения участвовать в турнире.
- Может быть, из-за его дикого вида, бедняжки, - добавила она, - но клуб наградил его большим утешительным призом. И знаете что? Они часто приглашают его играть для группы официанадос и платят ему каждый раз. Мы очень благодарны Вам. У нас появилось немного денег и… мой брат так счастлив!
ГЛАВА 26
Число моих концертов, которые я давал за пределами Мадрида, все увеличивалось. Это было весьма ободряющим фактом. Даже, если мой заработок оставался незначительным, артистическая карьера шла по восходящей.
Так как я играл в провинциальных городках с все возрастающим успехом, местные концертные Общества пренебрегли авторитетным заявлением маэстро Арбоса, направленным против «классической» гитары, и внесли мое имя в свои списки предполагаемых концертов. Первым, что сломало лед, образовавшийся вокруг гитары, был концерт в городе Гихон и за смелость и бесстрашие его жителей я буду благодарен всю мою жизнь. Следующим, если я не ошибаюсь, был концерт в городе Малага. Однако президент тамошнего Музыкального Общества опасался гнева его членов, который он мог вызвать, организовав для них сплошную «гитарную» программу. Поэтому, он решил выпустить меня совместно с известной в то время русской певицей, госпожой Ляховской. Ей должен был аккомпанировать Хосе Мария Франко, пианист, который имел  заслуженную самую лучшую репутацию.
Сеньор Кесада, мой предприимчивым импресарио, хотел сделать одну пробу, прежде чем взяться за выполнение своего честолюбивого замысла. Его план заключался в том, чтобы предоставить мне возможность выступить в большом и прославленном Театро де ля Комедиа. Если этот концерт будет иметь успех у публики и критиков, он организует для меня в следующем сезоне турне по Уругваю, Аргентине и Чили.
Сначала я пришел в восторг, но потом меня охватило опасение. До сих пор немногие мадридские газеты отводили мне место, да и то только для коротких одобрительных заметок. Никогда еще не были напечатаны детальный разбор или серьезная статья. В течение четырех лет я играл в испанской столице всего несколько раз: дважды для широкой публики в зале Ритц и дважды для членов клуба Атенео.
Какая разница между Барселоной и этим непостижимым Мадридом! В каталонском городе я чувствовал себя достаточно уверенно, чтобы дать прощальный концерт в огромном Палау. Здесь, в Мадриде, я был ограничен возможностью привлечь только небольшую аудиторию. Было сравнительно легко заполнить танцевальный зал, подобный залу Ритц, но что будет в громадном Театро де ля Комедиа? Если всего несколько случайных зрителей придут слушать меня, то это может стать серьезным препятствием для моей карьеры.
Я поделился своими сомнениями с Кесада. Он быстро развеял их и получил мое согласие на осуществление своего плана. Все расходы должны быть покрыты, и я получу часть выручки театральной кассы.
- Об этом концерте услышат в Буэнос-Айресе, как Вы это не понимаете? – сказал он мне, стараясь рассеять мои страхи.
Он оказался прав. Все друзья приняли участие в том, чтобы обеспечить аудиторию. Кларита, моя хорошая приятельница, купила и раздарила большое количество дорогостоящих мест. Граф и графиня Каза Мирандо отказались от моего приглашения: они сами могут приобрести и оплатить свои билеты. Благодарим вас. Хелене не нужен был билет: она хотела быть со мной все время, пока я не выйду на сцену и помочь мне успокоить свои нервы, укрепить мою уверенность в себе. То, что мне в тот момент было более всего необходимо, и что она могла сделать лучше, чем кто-либо другой. Я подарил две ложи и несколько одиночных мест своим друзьям, которые, как я знал, не были в состоянии приобрести их сами.
Победа! Все места в зале были заняты. Публика тепло приняла меня, и оценка выступления превзошла все ожидания. А критики! Они отложили в сторону свою устарелую враждебность к классической гитаре и были удивительно добры и внимательны к страстному поборнику этого инструмента – вашему покорному слуге.
Кесада сиял. Он немедленно начал переговоры со своими коллегами в Буэнос-Айресе.
Благодарение Богу! Для меня имелся шанс играть также за пределами Испании!
Однажды утром я пошел в контору Кесада – Консьертос Даниэль, улица Лос Мадридо, номер 14, как мог бы я забыть это – и был ошеломлен красотой, нарядами и изяществом молодой женщины, сидящей в приемной. Она сопровождала свою приятельницу, как я узнал позднее, мексиканскую пианистку Кармен Ранхель, которая искала возможность дать частный концерт в Мадриде.
Это восхитительное молодое создание была Аделаида Портильо. Я видел ее раньше.
- Вы ослепили меня в Севилье два года тому назад, - сказал я ей.
- В самом деле? – Ее южный акцент напоминал шелест пальмовых листьев, - А между тем, я не вижу, чтобы Вы носили черные очки.
- Вас называли в Севилье «красавица дикарка».
- Знаю. Тот, кто придумал это, выглядел так, как если бы он вышел из джунглей. Знаете, что я ответила ему? Не знаю, красавица я или нет, но Вы, сударь, несомненно, дикарь.
Когда молодые женщины собрались уходить, я вызвался проводить их. Куесада, который находился тут же, остановил меня. - Андрес, пожалуйста, надо поговорить…
- Оставим разговор до завтра, - сказал я.
Я довел девушек до их пансиона, расположенного недалеко от конторы Кесада, к моему великому огорчению, так как мы дошли дотуда слишком скоро. Однако по дороге я узнал, что девушка была дочерью полковника инженерных войск и знатной дамы Кубы. Ее отец в данное время находился в Мадриде, но в скором времени будет переведен в Кадис, на юг Испании.
- Сеньорита… - начал я.
- Меня зовут Аделаида.
- Благодарю вас. Могу я Вас навестить?
- Посмотрим. Может быть, Вы сможете придти завтра. Я ожидаю кое-кого из моих друзей. Мы собираемся обычно в комнате Кармен. Мой отец очень строг и не одобряет многих из моих гостей. Приходите, если можете.
Мы дошли до ее двери. Мне было нелегко расстаться с ней. Образы всех девушек, которые до сего времени заставляли ускоренно биться мое сердце, начали тускнеть. С этого утра Аделаида сделалась единственным предметом моих желаний.
В последующие месяцы мы часто встречались. Иногда я приглашал ее, ее мать и подругу выпить чаю у Молинеро. Если позволяли обстоятельства, Аделаида и Кармен прогуливались со мной по садам Эль Ретиро. Но скоро я стал замечать недовольство сеньоры Портильо.
Ее враждебность, конечно, была мне неприятна, но означала, что она видит благосклонное отношение своей дочери ко мне, как к поклоннику.
Я не намеревался посылать Аделаиде неуклюжее послание с признанием в любви. Менее всего я мог это сделать устно: всякий раз, когда мы оставались наедине, у меня в горле застревал ком, и я не мог произнести ни слова. Прогуливаясь с ней бок о бок, я сгорал от нетерпения открыть ей свои чувства и не мог не вспомнить эти андалузские стансы:
Расскажи мне, как мы бродили,
Расскажи мне, как мы бродили!
Ты можешь быть испуганной,
Но я дрожу от любви.
В одно прекрасное утро мы долго смотрели в глаза друг другу и… горячее пожатие решило нашу судьбу.
Ее мать была в страшном гневе, когда услыхала об этом. «Моя дочь влюблена в какого-то юнца, который не имеет ни состояния, ни надежды на приличное положение в будущем. Какой позор! - /Вероятно, она думала, что я играю на гитаре в какой-нибудь таверне/, - О, Боже! Спаси ее. Не допусти ее выйти за него замуж!»  С этими причитаниями, по рассказам нашего друга Кармен, она ходила по всему дому. А когда эта дама сочла необходимым рассказать обо всем своему мужу, тот впал в ярость, которая была слышна в соседнем квартале. Аделаиду не напугала такая реакция родителей, она спокойно реагировала на нее и ждала, когда буря стихнет.
Через два дня я получил письмо, которое, хотя и не было подписано полковником, казалось написанным под диктовку его вытренированным сержантом. Я бы хотел дать возможность читателю посмеяться над ним вместе со мной. Я потерял это письмо, но помню его дословно: я не должен питать никаких надежд; его дочь не выйдет замуж за бездельника, подобного мне… Ему доподлинно известно, что моей единственной целью является запустить руку в ее приданое и, таким образом, как только мы вернемся из церкви, я смогу повесить свою гитару на стену. Любовь, на которую я ссылаюсь, не существует, это все служит выполнению моего плана на то, на это и на другое…
В своем ответе сердитому полковнику я сообщил, что он лишь оскорбляет свою дочь, полагая, что ее красота и обаятельность не могут внушить искренним образом любовь способному к чувству молодому человеку. Его безобразные обвинения и небезупречный язык не могли затронуть меня. Его уму были недоступны многие человеческие понятия, не говоря уже об искусстве. Отсюда его неуместная ярость при выборе дочерью артиста себе в мужья. «Прекрасно, дорогой полковник, Ваша дочь уже совершеннолетняя и имеет право в дальнейшем не следовать воле родителей. Поэтому, несмотря на Вашу воинственную позицию, сударь, мы вскоре поженимся!»
Аделаида со своей стороны искала помощи и поддержки у своих кузин Канга-Аргуэльес, которые жили неподалеку на улице Алкала. Они попросили их домашнего врача и близкого друга Сандоваля встретиться и поговорить со мной. Идея заключалась в том, чтобы разузнать мои планы, выяснить мои чувства, моральные устои, привычки и, что самое главное, мои финансовые перспективы. В зависимости от решения доктора, Аделаиду, Аделаиду будут отговаривать или поддерживать в ее выборе.
В результате этого детального опроса, доктор и я сделались хорошими друзьями. Я решил отстаивать свои права при согласовании контракта с Кесада на поездку в Южную Америку. Это убедило доктора Сандоваля! На этот раз артист выиграл! А полковник проиграл.
Однажды утром ко мне подошел молодой скульптор Викторио Мачо. Он был всегда весел и имел заслуженную артистическую репутацию. Он принес мне письмо ни от кого другого, как от весьма знаменитого лица, патриарха испанской литературы Бенито Переса Гальдоса. Великий человек хотел слышать мою игру, тогда как сам к тому времени был почти совсем слепой, то не могу ли я избавить его от затруднения путешествовать и сам приехать к нему?
Могу ли я? Я был в приподнятом настроении. С самого детства Гальдос волновал мое воображение и наполнял мою душу любовью, восхищением, негодованием, ненавистью к героям, которых я встретил в его книгах. В ранней юности я пожирал первые две серии его «Эпизодиес Насионалес», новеллы «Глория», «Донья Перфекта» и другие, хорошо известные произведения. Я с головой погрузился в мир, который он создавал своим чрезвычайно плодовитым умом.
Я знал, что маэстро любит музыку, в противоположность большинству испанских писателей. Я, например, никогда не мог понять, как сам Валле-Инклан, великий стилист, с утонченным восприятием поэзии нового языка, мог быть так равнодушен к поэзии музыки. Гальдос, вероятно, не только обладал тонким слухом, но был сам музыкантом. Он играл на рояле, органе и было известно, что он восхищается Бахом, Моцартом, Бетховеном. Одно это увеличивало мое теплое чувство к нему.
Итак, я готов был играть для него пьесы великих мастеров и таких, как Сор, Джулиани, Таррега… Возможно, думал я, его желание слушать мою игру обернется истинным пониманием нового языка, который он откроет в гитаре.
Именно так и произошло. В конце программы я сыграл Анданте из Патетической сонаты Бетховена; Гальдос тихо промурлыкал мелодию от начала до конца, взял мою руку и поднес к своим губам. Я редко бывал так взволнован. Щедрый импульсивный жест был одобрительно встречен друзьями маэстро, среди которых находились скульптор Викторио Мачо, Кристобаль Руис и Гойи де Сильва. Эта похвала Переса Гальдоса является одной из самых бесценных наград, полученных мною за всю мою жизнь.
Другая пришла позднее, 15 мая 1918 года, описание этого незабываемого частного концерта появилось в «Ля корреспонденсиа де Севилья», а впоследствии и других публикациях.
ГЛАВА 27.
Часть лета 1918 года я провел в Байоне, маленьком городе вблизи Виго, в наиболее привлекательном галлицийско эстуарии побережья Адриатического океана. Я отправился туда с приятелем Фернандо Каллеха, одним из директоров хорошо известного издательства, носящего его имя. Это был странный и тяжелый молодой человек. Глубокий шрам как бы рассекал его лоб. Толстые очки впились в курносый нос так, что оставляли кровоточащие рубцы. Его губы были настолько тонкими, что казались вывернутыми внутрь. Он был постоянно в дурном настроении, что являлось следствием его раздражительного характера.
Мы сняли комнаты в одном из типичных пансионатов округа. Он не был таким чистым, как пансионаты Андалузии, где все оказывалось не только начищенным, но и отшлифованным. Все же моя комната была мебилированна, если не элегантно, то вполне солидно и широкая кровать, с лежащими друг на друге толстыми матрацами, была настоящим «полем любовной битвы».
Владелицей пансиона была женщина примерно сорока лет, приятная и до сих пор хорошо выглядевшая. Она говорила с тем горько-сладким ритмом галицийского языка, звуки которого очаровывают нас южан. По каким-то причинам я был поселен в более светлую и просторную комнату, чем Фернандо. Он горько жаловался на это, и я предложил ему поменяться комнатами. Он колебался, но в конце концов, бросив через плечо скорбное «Нет!», хлопнул дверью. Я распаковал немногочисленные вещи и пошел за ним, надеясь, что он только собирается прогуляться по этому маленькому городку.
Байона не была особенно живописной. Большинство из ее маленьких каменных домов были скорее прочными, чем привлекательными; определенно, они строились на века. Помимо прочих интересных зданий мы посетили Церковь Святой Марии и Коллегиальную Церковь. Лишь великолепный вид на море из Байоны оживлял монотонность города и оправдывал ее славу как туристического места.
Фернандо Каллеха, мой раздражительный компаньон, привел меня в дом своего родственника, не помню уже близкого или дальнего, которого звали тоже Фернандо, Фернандо Галлего, маркиз Куинтанар, граф Сантибаньес дель Рио. Куинтанар выбрал Байону местом своего летнего уединения. Некоторая неуклюжесть его походки была результатом полиомиолита, перенесенного в детстве. Мы стали добрыми друзьями, Куинтанар и я. Он любил и интересовался всеми видами искусства и имел большие способности к поэзии. Моя гитара и я стали темой двух поэм, одна из которой была опубликована в собрании его сочинений много лет спустя.
Мы часто в это лето бывали вместе. Иногда я приносил гитару к нему домой и занимался там. Мы заключили молчаливое соглашение: я должен сыграть одну пьесу, а он прочесть одну из своих поэм, причем только что написанную, с пылу с жару, так сказать. Его милая очаровательная старая мать очень любила эти чередования музыки и поэзии. Что касается Каллеха, то он исчез из Байоны, оставив коротенькую прощальную записку.
Кауинтанар и я встречались на берегу Ля Барбейра каждое утро. Он плавал недалеко от берега, я заплывал намного дальше. Если высокие волны обрушивались на скалистые мели пляжа Ля Кончейра, находящегося по соседству с нашим, мы брали небольшую лодку и с риском быть  опрокинутыми, гребли прямо на вздымающиеся волны, разбивающиеся затем об острые рифы.
Однажды утром я сильно испугался за свою жизнь. Выплыв, как обычно, в открытое море, я внезапно заметил промелькнувшую недалеко от меня огромную рыбу. Я изо всех сил поплыл обратно, удивляясь, все время, почему чудовище-акула, я был уверен в этом, до сих пор не схватила меня. Куинтанар, находясь на пляже, заметил мое затруднительное положение и немедленно выслал мне на помощь моторную лодку. Когда матрос, проявив сноровку, приблизился ко мне, он крикнул: «Это не акула! Это дельфин! Не торопитесь, не уплывайте, он не опасен!» Для меня это было голосом с небес. Будучи близоруким и без очков я не мог отличить дельфина от акулы. Когда лодка подобрала меня, я почувствовал облегчение вдвойне: страшная судорога повела мне правую ногу в результате попытки принять участие в «первенстве мира по плаванию»(!).
Мой молодой друг Куинтанар, испанский гранд, был часто окружен на пляже дочерьми состоятельных галицийских фамилий, страстно желающих выиграть большой приз в местной брачной лотерее. Выйти замуж за Фернандо, означало бы сделать значительный шаг вверх по социальной лестнице. Если временами казалось, что он благоволит к какой-нибудь одной из девушек, остальные с презрительным видом отправлялись посидеть со мной. Моя гитара и я не рассматривались, как подходящий «улов», но мои рассказы и шутки заставляли смеяться. Веселая интермедия в их поисках титула.
Когда я вернулся в Испанию после Второй Мировой Войны, я навестил Фернандо Куинтанара в Мадриде на Плаца Санта Барбара. Годы не пощадили его, но он сохранил живость, хорошее настроение и быстрый, светлый ум. Я познакомился с его женой Эленой, дружески расположенной, умной, привлекательной… всех имеющихся слов недостаточно, чтобы описать эту очаровательную женщину.
Я пишу эти строки моей биографии в начале 1975 года, и только что узнал о смерти моего дорогого знаменитого друга Куинтанара. Его достоинства возвышали его титул, что обычно бывает наоборот. Еще один хороший, добрый друг, джентльмен в придачу, покинул этот мир. У нас их не так много, чтобы терять.
ГЛАВА 28.
Однажды в Мадриде после полудня я шел с Хеленой Гилинской, двоюродной племянницей графа и графини Каза Миранда по улице Аренал по направлению к площади де Ориенте. Хелена выглядела в этот день особенно красивой. Она всегда одевалась в темное платье, которое подчеркивало и делало выше ее стройную, грациозную фигуру. На этот раз она была одета в коротенький плащ с норковым воротником и маленькую шляпку, украшенную шелковыми цветами. Картинка, да и только! Хелена шла впереди меня. Узкий тротуар не давал мне возможности идти рядом. Вдруг какой-то молодой негодяй, явно желавший пошутить, обхватил Хелену руками и поцеловал прямо в губы. Все это произошло в одно мгновение ока.
Едва придя в себя, Хелена со всей силой оттолкнула его, и в тот момент я бросился к ней. Сейчас же вокруг нас собралась толпа зрителей.
- Я полагаю, что ты муж, - усмехнулся негодяй, подойдя и оглядывая меня с головы до ног. Он стоял спиной к зеркальному окну магазина, а я у обочины тротуара. Подойдя еще ближе и как бы подзадоривая меня, он коснулся моей щеки.
- Что ты намерен делать?
 Я был одет в плащ, плотно застегивающийся на шее с разрезами по бокам. Вероятно, хулиган думал, что я представляю собой зашитый тюк и со мною будет легко справиться. Через правый разрез плаща моя рука вылетела ему навстречу.
- Прими это во имя молодой дамы! – Я ударил его так точно и с такой силой, что он полетел назад, пробил стекло витрины и растянулся на полу магазина. Владелец вбежал с воплем:
- Вы заплатите за это! Немедленно! – Он позвал одного из своих клерков за полисменом.
Хулиган встал и вернулся на тротуар. От удара из его носа обильно шла кровь. Он достал складной нож и начал раскрывать его. А у меня в руке только модная тонкая тросточка! Двое очевидцев выскочили вперед, чтобы остановить его, но в этот момент подошли два полисмена. Они отобрали нож и стали допрашивать нас.
- Я был свидетелем, - добровольно вызвался добродушный на вид мужчина и, подойдя к полисменам, спокойно добавил: - Заберите на пост этого человека и отпустите эту молодую пару.
- А кто будет платить мне за разбитое стекло? – вмешался хозяин магазина.
Добродушный мужчина попросил его подождать, пока он не кончит давать показания полицейским офицерам. Я подошел к владельцу и сказал, что беру на себя восстановление его зеркального окна. Но после того как он услышал от свидетеля обо всем, что произошло, он слегка хлопнул меня по спине, как бы разрешая продолжить свой путь:
- Ни слова больше, молодой человек. Я сделаю это сам. Идите с миром.
Один из офицеров, хотя и находился под впечатлением самоуверенности и авторитета свидетелей, тем не менее, решил действовать по инструкции и попросил того представиться. Когда офицеры увидели визитную карточку, протянутую им свидетелем, то вытянулись по стойке смирно и щелкнули каблуками:
-Да, сударь!
Я вышел вперед, чтобы поблагодарить его. Он только улыбнулся мне и ушел, но, проходя мимо хозяина магазина, сунул ему в руку свою визитную карточку.
Офицеры хотели, чтобы я пришел на пост вместе с ними и подписал обвинения против напавшего на меня, но я попросил их взять нож и отпустить его самого. Но они не  согласились. Они повели его с собой и, если взглядом можно убить, то я был убит на месте, когда хулиган прошипел мне:
- Мы еще встретимся.
Во время всего происходившего Хелена стояла на одном и том же месте, оставаясь спокойной и безучастной, как если бы она была не главным виновником, а посторонним наблюдателем. Я взял ее под руку, и мы направились к чайному заведению Молиноро, сели за столик и тихо, не обмениваясь ни единым словом, выпили свой чай. После я проводил ее домой в резиденцию Каза Миранда. Мы поднялись по лестнице до  площадки первого этажа. Перед входом в квартиру Хелена обернулась, обняла мою шею руками и поцеловала меня.
- Это все, что от Вас требовалось, - сказал я. – До свидания.
На следующий день Аделаида позвонила мне по телефону раньше, чем обычно. Ее голос был тихим, нежным и настолько медоточивым, что я сразу насторожился. Обыкновенно, разговаривая по телефону, она была ласкова, полна веселья. Но, о!… Этим утром!
- Браво, Андрес! Поздравляю! Итак, ты едва не получил удар ножом, охраняя прекрасную даму, с которой прогуливался. Я горжусь тобой!
- До тебя  быстро дошли известия и, видимо, в искаженном виде. Всякий, оказавшийся на моем месте, сделал бы то же самое. Я полагаю, что тебе тоже сообщили, кто эта молодая девушка, и я уверен, что ты согласишься со мной…
- Напротив, - прервала она, - Думаешь, я не знаю, что произошло между вами? И, если ты хочешь действовать в том же духе, то продолжай. К счастью, мой отец уезжает завтра принять свой новый пост в Кадисе, и мы с мамой последуем за ним через несколько дней.
Эта новость подействовала на меня подобно взрыву бомбы. Несмотря на мои стремления путешествовать в роли молодого артиста, Аделаида была для меня центром Вселенной, вдохновением моей работы и планов на будущее. Ее фотография всегда стояла передо мной, когда я упражнялся или что-нибудь читал. Я не мечтал ни о ком другом, ни во сне, ни на яву.
Мне не легко было убедить ее во всем этом, но, наконец, она поверила моим торжественным заверениям в любви, или притворилась, что поверила. Во всяком случае, ссора была забыта. Шторм окончился, и солнце снова сияло для нас.
Сеньор Кесада сообщил мне хорошие новости, которые я ожидал: подошел срок назначить время моего первого турне по Аргентине, Чили и Уругваю. Мы пришли к соглашению, что я должен буду отправиться в августе.
Я радовался, зная как важен для моей карьеры этот прыжок за океаны. Я ехал играть в родственные страны, чье культурное наследие так тесно связано с нашими собственными историей, религией, языком… До сих пор это были для меня новые горизонты, которые надо было завоевать для гитары. Я стремился доказать друзьям и завистникам, в равной степени, что способен поднять престиж искусства, которое избрал также за пределами Испании.
Излишне говорить, что в этот день я мечтал и о том, что могу играть во Франции, Германии, Англии, что являлось основной целью молодых артистов тех дней. Кроме того, я рассчитывал, главным образом, на возможность встретить и найти одобрение и дружбу знакомых композиторов, артистов, критиков, импресарио. Такие встречи – и удача – непревзойденная комбинация факторов, способствующих музыкальной карьере. Все это должно придти со временем, говорил я сам себе. А сейчас я был невыразимо счастлив при мысли о перспективе играть в такой пленительной и культурной части Испании – Южной Америке.
Кесада прислал мне на подпись контракт. Когда посыльный принес его, у меня был соблазн подписать его не глядя и вернуть обратно. Но что-то остановило меня, может быть какой-то инстинкт, унаследованный от предков. Я послал Куесадо записку, в которой вежливо просил его придти ко мне завтра и самому взять подписанный документ.
Конечно, моим первым порывом было рассказать все Аделаиде. Вместо того чтобы тут же прочесть контракт, я помчался к ней в пансион. Кармен Ранхель, мексиканская пианистка, часто позволяла нам встречаться в своей небольшой комнате, оградившись, таким образом, от враждебного присутствия госпожи полковницы. На этот раз, чтобы предотвратить подозрения этой дамы, Кармен вышла сама и умудрилась привести Аделаиду. Как только та вошла, я нежно обнял ее, в то время как наша хозяйка глядела в другую сторону.
- Я получил контракт, любимая. Мы поженимся сразу, как только я вернусь из Буэнос-Айреса. Если твои родители будут обращаться с тобой сурово, переезжай к кузинам. Оттуда мы прямо отправимся в церковь. Ты совершеннолетняя. Закон защитит тебя. Временно поостерегись их поучений, угроз просьб… Я буду писать тебе так часто, как только смогу. А ты тем временем попроси свою кузину помочь тебе получить необходимые бумаги. И  еще одно обстоятельство, на котором я решительно настаиваю: я хочу сам купить тебе приданое. Твои родители не должны истратить на нашу свадьбу ни цента!
Аделаида была побеждена. Я повернулся к Кармен. Она поняла, улыбнулась и вышла на балкон наблюдать за прохожими.
Это был наш первый поцелуй влюбленных, ничто иное, как нежное прикосновение обжигающих губ.  Другие поцелуи, более чувственные и зрелые, свойственные мужчине и женщине, глубоко любящим друг друга, придут позднее.
- Андроселло, мама и я уезжаем завтра в Кадис, - сказала мне Аделаида. – Отец требует, чтобы мы отправились за ним к месту его новой службы. Я постараюсь найти какую-нибудь добрую женщину, которая возьмет на себя заботу о твоих письмах так, чтобы мама ничего не знала. А теперь уходи. Мама будет удивляться, что я так задержалась у Кармен. Она может заподозрить, что я с тобой, а я хочу оградить нас обоих от неприятного столкновения. Пожалуйста, уходи.
Как только мы разжали свои объятия, дверь отворилась, и ворвалась госпожа полковница. Ну и фурия! Ее глаза пронзили меня, как два кинжала.
- А все именно так, как я подозревала! Ты сумасшедшая, Аделаида, ты действительно сумасшедшая! А Вы, Кармен, как Вам не стыдно впутываться в это…
- Идем, мама, - сказала Аделаида, уводя мать в их собственные комнаты.
Я не мог выговорить ни слова, только взглянул с любовью на Аделаиду и иронически улыбнулся в ответ на пронзительный взгляд ее матери, которым она, без сомнения, намеревалась обратить меня в прах.
Когда я вернулся в пансион, то нашел письмо от Кесада. Я немедленно ответил ему и пригласил его придти ко мне выпить чаю. Как только он пришел, мы спустились в столовую. Я был полон оптимизма, но Кесада, казалось, был настроен несколько иначе. Ясно, что у него было что-то на уме. После чая мы вернулись в мою комнату. Я сел и начал читать контракт пункт за пунктом. Куесадо наблюдал за мной.
Я окончил и воскликнул:
- Сеньор Кесада, в этом контракте нет пункта, препятствующего Вашей фирме свести на нет всю мою работу и присвоить себе всю выручку до последнего цента. На что я могу рассчитывать? На честь быть представленным фирмой Кесада-Грасси? Как я буду жить дальше? Сколько я могу заработать? И откуда я возьму деньги, чтобы возместить мои расходы по путешествию, которые Вы так любезно согласились принять на себя? Очевидно, этот контракт имеет возможность только связывать меня из года в год, и я не буду иметь возможности обратиться куда-нибудь за помощью. Я буду только накапливать долги от расходов на поездки! Даже, если мои концерты будут иметь успех в финансовом отношении, как Вы предсказываете, в конечном счете, я все равно останусь ни с чем!
Я поблагодарил Куесада за внимание, проявленное к моей просьбе и напомнил, что я никогда не занимался подсчетами выручки после моих концертов, стараясь доказать этим доверие и признательность, но…
- Нет, сударь, после чтения этого контракта я ясно вижу, каким я был глупцом. Не удивительно, что Вы были уверены в том, что я подпишу его. Пожалуйста, возьмите оба экземпляра и разорвите. И пусть никто не увидит их. Документ, подобный этому, может принести убытки, как импресарио, так и артисту, подписавшему его.
Я встал и вышел, захлопнув за собой дверь. В моем отчаянии я забыл, что мы находимся в моей собственной комнате!
Бродя по улице, как автомат, я все время думал о своих погибающих мечтах. Турне и успех, на которые я построил планы своей женитьбы, ожидания своей Аделаиды и будущее, которое я предвкушал для нас обоих: заграничные путешествия, комфорт, интересные люди… Все мои надежды рухнули, подобно песочному замку. Я был глубоко опечален тем, что около меня не было моей любимой, которой я мог бы поведать горькую правду. Я не увижу ее больше перед отъездом в Кадис.
Прошли бесконечные четыре недели и ни слова от Кесада. Несколько раз я был близок к тому, чтобы снять трубку и предложить ему снова пересмотреть контракт, попытаться удовлетворить обе стороны. Но мне было стыдно сдаваться, и я останавливался, глядя на телефон.
Однажды утром горничная вместе с завтраком принесла мне на подносе большой тяжелый пакет. Мои пальцы дрожали, когда я вскрыл его. Пакет содержал записку от Кесада, телеграмму, переданную по подводному кабелю из Буэнос-Айреса и… контракт.
Записка гласила:
Сеньор Сеговия!
Мой коллега в Буэнос-Айресе сеньор Грасси, очень трудный для общения человек. Однако я не могу что-либо сделать в Южной Америке без его содействия. Он поручил мне изменить большинство пунктов в сторону, благоприятную для Вас. Прочтите его снова и без промедления известите меня, если найдете его приемлемым.
Ваш совершенно искренне и т.п. и т.п.
А теперь телеграмма:
РАЗДОСАДОВАН ТЧК ЧТО ОСОБЕННОЕ ЭТОМ ГИТАРИСТЕ ТЧК УСПЕХ СОМНИТЕЛЕН ТЧК СОГЛАСЕН ПРЕДЛОЖИТЬ РАСХОДЫ ПУТЕШЕСТВИЮ ПЛЮС ТРИДЦАТЬ ПРОЦЕНТОВ ТЕАТРАЛЬНОЙ КАССЫ ПРОТИВНОМ СЛУЧАЕ ТЕРЯЕТЕ ОБА
                                                                              ГРАССИ
Действительно трудный! При любых расценках новые условия соглашения, указанные в этой бредовой телеграмме, являлись основанием для исправления контракта. Остальные пункты были незначительны.
Служащий пансионата отнес мой ответ Кесада:
Вот подписанный контракт. Я чувствую себя теперь, по меньшей мере, невольником, даже учитывая новые пункты. Я подчеркнул один из них, который требует, чтобы я принял условия соглашения на будущий сезон. Если в этом я буду иметь такой успех, как Вы предсказываете, я подпишу новый контракт даже в Буэнос-Айресе.
В то время гитара была золушкой среди всех концертных инструментов. Мне казалось, что управляющая фирма, с которой я был связан, одним из персонажей известной сказки: злой мачехой. Хорошо! Но  другой  герой сказки предназначен для спасения нежной принцессы! И не прелестный принц, нет. Только молодой, полный энтузиазма артист, который способен любить ее, гитару, защищать ее, петь по протяжении всей своей жизни.
ГЛАВА 29.
Ожидая подтверждения из Буэнос-Айреса, Кесада решил организовать для меня несколько концертов в каталонских городах Хероне, Реусе, Манресе, Таррагоне и других. Зная, что я отнесусь благосклонно к этой идее, он рассказал мне о своем плане более подробно.
- Участвуя в доходе, - объяснял он мне, - Вы и я сможем сообща покрыть расходы по концерту в большом музыкальном Палау в Барселоне. Конечно, поспешил он добавить, ваша часть, которую Вам надлежит внести, будет значительно меньше.
Я не испытывал удовольствия при мысли стать собственным импресарио, даже совместно с ним.
- Мне потребуется все, что я заработаю, на то, чтобы купить себе платье для турне по Южной Америке, - сказал я ему, - почему мы не придерживаемся той договоренности, которая действовала до сих пор? Вы даете мне то, что считаете возможным. Что касается Палау, то надеюсь, что импресарио не забыл переполненного зала на моем концерте несколько лет тому назад. Следует вспомнить, что с тех пор гитара добилась выдающегося положения в концертных залах. Коли Вы собираетесь договориться насчет этого зала в следующий раз, то постарайтесь, чтобы исход дела был благоприятным для всех трех сторон.
Я сделал ударение на слове благоприятный, надеясь, что они вспомнят об артисте, когда будут думать о самих себе.
Во время моего первого турне по Испании и за границей, я имел дело с разного рода посредниками, большинство которых были честными и деликатными людьми, но некоторые из них, беспринципные дельцы, быстро хватались за основное стремление всех, подающих надежды артистов: играть как можно чаще и при большом стечении публики, играть при самых различных аудиториях, подвергаясь везде свободной критике.
Мое желание практиковаться и показывать свое искусство публике было настолько велико, что я довольствовался жалкими грошами, которые зарабатывал, играя на концертах, особенно, если аудитория компенсировала мне это овациями. Моей работой был бескорыстный труд, а успех – наибольшим вознаграждением.
Беспринципный импресарио знал это очень хорошо. В случае публичного концерта с продажей билетов в театральной кассе, он манипулировал доходом с такой ловкостью, что казалось действительно законным, если он положит в карман большую часть, оставив артисту намного меньше, чем того заслуживал его концерт на сцене.
Жертвой такого нечестного посредника стал молодой виолончелист, мой приятель, который, рассказав о своем эксплуататоре, добавил задумчиво:
- Мне кажется, что великий хирург отрезал человеческую совесть.
Но в деле устройства концертов трудно не встречаться и не иметь дела с такими дельцами, из которых некоторые были способны полностью отпугнуть молодого артиста от следования по намеченному пути к карьере и достижению славы.
Мы научились прибегать к помощи агентов, которые помогали нам устанавливать контакты с музыкальными организациями в Испании и за границей. При таких соглашениях шанс обмануть нас был невелик, так как агентство действовало только как посредник при установленных комиссионных: десять процентов гонорара в Европе и двадцать за ее пределами.
Я, например, был удачлив в этом отношении. Для меня не было особенно затруднительным иметь дело с агентами, из которых  три занимались всеми моими ангажировками: Консертос Даниэль с 1918 по 1956 гг. в Испании и Латинской Америке; Иббс и Тиллет с 1924 г. по настоящее время в Англии и странах Британского содружества и Хурок Концертс с 1943 года по настоящее время в обширных территориях Соединенных Штатов и Канады.
Если временами у меня и были осложнения с Концертос Даниэль, то они возникали скорее из-за недоразумения со служащими или компаньонами, чем с самим господином Кесада. В любом случае мы находили общий язык, и оба делали все возможное, чтобы восстановить согласие между нами. С другой стороны, во все годы моих деловых связей с Иббс и Хурок Концертс у меня никогда не было повода или беспокойства. Ни разу мне не пришлось сомневаться в правильности ведения моих издержек с финансовой стороны или в чем-то другом.
Было бы несправедливо закончить разговор на эту тему, не сказав ничего о многих недостатках известных музыкантов, которые, будучи на вершине славы, сделали жизнь своих посредников и импресарио невозможной. Мне на память приходят два случая.
Однажды в Лондоне я ожидал в своем отеле приезда господина Тиллета и удивлялся, что он опаздывает: он всегда был очень пунктуален и корректен. Когда, наконец, господин Тиллет приехал, я заметил, что он расстроен. Это было заметно по напряженному выражению его лица.
- Что произошло? – спросил я его, когда он тяжело опустился в кресло.
- Рахманинов, - сказал он, - Он пригласил меня два часа тому назад. Я помчался, чтобы увидеть его, но как только вошел к нему в комнату понял, что что-то случилось. Он шагал взад и вперед, как лев в клетке, размахивая экземпляром лондонского Таймса. Его взгляд был диким, голос дрожал от гнева.
- Полюбуйтесь на это объявление! воскликнул он, - Оно помещено Вашей конторой. Читайте!
- Я прочел, - продолжал господин Тиллет, - но не увидел ничего ужасного и посмотрел на него вопросительно.
- Вы не видите, - вскричал Рахманинов, - Вы напечатали мое имя не таким шрифтом, что и имя этого дирижера. Я - солист! Это говорит о недостатке Вашего уважения ко мне, а также ваших коллег!
- Ну что же, я поклонился, вышел и вот я здесь, маэстро Сеговия, - закончил господин Тиллет, все еще заметно взволнованный.
Наш английский очень ограничен, - сказал я, стараясь его успокоить, - Латинский язык заставил бы Рахманинова замолчать, а целый ряд недоразумений оканчивается на доступном всем испанском.
- Чем это должно окончиться, господин Сеговия? – спросил он серьезно и с интересом.
- Не знаю, - расхохотался я.
Еще одним примером тирании своего посредника могли служить отношения между знаменитым виолончелистом в Соединенных Штатах - Коппкусом. Не помню, чтоб кто-нибудь назвал его иначе. Бедный господин Коппкус каждый сезон ожидал неизбежных неприятностей: просматривать счета вместе со знаменитым артистом. О, они круглый год были наилучшими друзьями, будьте уверены! Все шло гладко до тех пор, пока не приходило время подсчитывать свои доходы. Все недоразумения происходили только по этой причине и так продолжалось из года в год. Всякий раз виолончелист приезжал в контору Коппиеус с видом судебного исполнителя. Целые дни он сидел взаперти, переходя от одной пустяковой детали к другой, и ни один из них не ценил ни своего, ни чужого времени, двое солидных мужчин, каждый мировая известность в своей области. К концу сезона, совершенно измученные, они пожимали друг другу руки и возобновляли дружеские отношения до следующего года.
Да, некоторые артисты, в особенности послевоенные, могли преследовать посредников и импресарио ради развлечения, каприза или другого характера и часто не выполняли своих обязательств, оговоренных в подписанных по всем правилам контрактах. Посредникам и импресарио не оставалось ничего иного, как поддерживать свой престиж, используя данные им полномочия.
ГЛАВА 30.
Ряд моих концертов в Каталонии окончился, и я вернулся в Мадрид. В пансионе меня ожидала письмо от Аделаиды. Я даже не вошел в мою комнату – оставил багаж в вестибюле – и побежал к телефону. Мне ответила одна из родственниц Аделаиды – Тереза, хорошенькая и добрая, о которой я уже говорил.
- У меня есть для Вас письмо от Аделаиды. Я получила его два дня тому назад, - сказала она мне.
- Если Вы извините, то я не буду добиваться, чтобы Вы меня приняли, - сказал я, - Отдайте письмо служанке или швейцару, чтобы они передали его мне. Я приду за ним через несколько минут.
Я приказал швейцару отнести вещи в мою комнату, напомнив, что надо  осторожно обращаться с гитарой и побежал на ближайшую остановку, чтобы кликнуть экипаж – такси были еще редки в те дни.
Маленький жирный человек помешал мне сесть в свободный кэб. Он вскочил на подножку и крикнул кучеру.
- Эй, приятель, опускай свой тент и мчись, как молния в Потиро Пари.
Кучер, полусонный и в дурном расположении духа, как и все кучера, ответил сердито:
- Кто Вы такой, что обращаетесь ко мне на фамильярном тоне. Может быть, Вы ели из того же ведра, что и моя лошадь, но из одной тарелки со мной… никогда! И что это значит, «приятель»? Я ни разу в жизни не видел Вас и я Вам не приятель. И я вовсе не собираюсь опускать тент и ехать с вами неизвестно куда. Прочь!
При таком неожиданном обращении, маленький человек соскочил с подножки и сказал растерянно:
- Виноват, парень, я с Кубы. Там все обращаются друг к другу на ты, исключая епископа.
- Ладно, но здесь в Мадриде у нас больше собственного достоинства, - фыркнул кучер.
Стараясь сохранить хладнокровие, что было очень трудно, так как я беспокоился о письме, я подошел к кучеру:
- Прошу Вас, сударь, будьте так любезны, отвезите меня на улицу Анкала, номер 84, если Вам будет удобно.
Я повернулся к кубинцу и, указывая на свободный кэб, приближающийся к стоянке, сказал:
- Вы имеете шанс, будьте удачливее на этот раз.
Как только мы тронулись не спеша, я постучал о сиденье кучера:
- Дорогой друг, - сказал я раздраженному вознице, - Не можете ли вы немного поторопиться? Скажите Вашей лошади, что меня дожидается письмо от моей возлюбленной. Может быть, она поймет.
Хотя моя просьба не слишком помогла, но все же мы доехали. Я расплатился, спрыгнул на тротуар и тут же подумал: что скажут эти люди, если они впервые увидят меня таким, какой я есть в данную минуту – нечесаным, неумытым, в измятом после дороги платье, пропахшим паровозным дымом. Как это ужасно для меня и для Аделаиды!
Я был близок к тому, чтобы вернуться, но страстное желание прочесть письмо остановило меня. Я взошел по ступенькам.
Несомненно, они ждали, стоя на балконе и, когда увидели меня, выходившего из экипажа, поняли, что это я. Я позвонил в колокольчик, служанка, лукаво улыбаясь сразу вышла, в руках у нее было письмо.
Первое письмо от Аделаиды, 1919 год.

Андросильо!
Мама и я умираем от усталости после переезда в Кадис, устройства нашего дома. Как я скучаю без своей качалии и соломенного веера! /Вспомним, что мы с мамой приехали из антильского перла Кубы/. Этот старый дом наверно был населен отшельниками или не населен совсем. Сколько хлама нам пришлось выбросить! Нам помогали две энергичные женщины и наша служанка, но… эти андалузийки! Обе они все время рассказывают разные истории и заставляют нас смеяться. Какой колоритный народ. Одна из них носит прямо на макушке маленький букет цветов, как будто бы они выросли там! А она не молоденькая, но оживляет свои годы веселыми взглядами и мягким характером. Сейчас мне надо идти, продолжу письмо позже.
Любимый, я отложила это письмо два дня тому назад, но сегодня хочу продолжить его. Я заперлась в своей комнате и таким образом могу «поболтать» с тобой. Читай его и не подумай идти ложиться спать… если только не собираешься мечтать обо мне.
Я хочу поговорить с тобой об Алехо и его жене, которые приставлены к нам в роли ординарцев. Им обоим под пятьдесят и они работают в военной промышленности этой зоны. Он – пехотный офицер низшего чина в отставке. Кажется, они оба полюбили меня… и 	ненавидят моего отца. Бедный папа пугает своим голосом и манерами любого. Никто не терпит его… и он знает это. Он всегда курит, когда бывает дома. Мама старается успокоить его, но ей это не удается. Иногда он останавливает на мне свой взгляд, вспоминает тебя и кровь его закипает, но потом, внезапно, от ярости переходит к нежности и обнимает меня, вздыхая и не говоря ни слова. Я чувствую себя виноватой перед ним. Он действительно думает, что с тобой я буду самой несчастной женщиной в мире. Временами он настолько трогает меня, что я хочу сделать ему приятное и расторгнуть нашу помолвку. /Ну, не вспыхивай!/
Я счастлива сообщить тебе, что говорила с Мануэлой – женой Алехо, ординарца – и она предложила мне взять на себя заботу о твоих письмах и следить, чтобы они доходили до меня без изучения моими родственниками. Этим ты можешь причинить много неприятностей Алейо, Мануэле и мне. По крайней мере, мы разрешим эту проблему, любимый.
Я полагаю, что ты знаешь, что корабли из Буэнос-Айреса и Монтевидео уходят из Кадиса? Сказать тебе, о чем я думаю? Когда ты приедешь в Кадис, постарайся устроить так, чтобы твое имя появилось в местных газетах.
Вчера нас посетил мой дядюшка, брат моей матери. Из первых же его слов мне стало ясно, что мама просила его разузнать, что я чувствую к тебе, помолвлены ли мы уже, каковы твои планы и, главным образом, приедешь ли ты в Кадис. Не стоит говорить о том, что я открыла рот только для того, чтобы направить его мысли в другую сторону.
Жена Алехо сказала мне, что дядюшка распорядился передавать ему любые письма, которые будут приходить на мое имя. Не беспокойся! Алехо самому поручено получать почту. Я не буду спокойна до тех пор, пока мы не наладим регулярной связи.
Расскажи мне о твоей поездке в Каталонию: твоем репертуаре, высказываниях критиков, о хорошеньких девушках, которых ты встречал и т.п. До свиданья, Андросильо, и прими всю мою любовь.
Навсегда твоя Аделаида.

Моя дорогая Аделаида!
Я так счастлив получить твое письмо, хотя было бы гораздо приятнее, если бы ты больше писала о том, что у тебя на сердце, о твоих волнениях относительно нашей помолвки и других сокровенных чувствах, чем о посторонних предметах. Читая твое письмо, я твердо решил сохранить его навсегда для того, чтобы можно было сравнить его с тем, которое ты мне напишешь, скажем, лет через тридцать. К тому времени – эпилогу нашей любви, когда нежность заменит пыл – такой сдержанный тон будет вполне уместен. Но… как я должен истолковать письмо, которое получил теперь? 
Может быть, твоя сдержанность объясняется страхом при мысли о том, что оно может попасть в руки твоих родителей, в таком случае я, конечно, понимаю тебя. Я буду тоже воздерживаться от слишком свободного выражения моих чувств к тебе. Как эти страницы могут быть заполнены любезными словами, если я их должен повторять только в уме! Ладно. Теперь о другом.
Ты говоришь, что муж и жена, которые работают у твоей семьи в Кадисе, предложили помочь нам в общении друг с другом. Убеждена ли ты, что это не уловка твоей матери, направленная на то, чтобы перехватывать наши письма? Не могут ли эти Алехо и его жена притвориться преданными тебе, чтобы завоевать твое доверие? Я удивляюсь, как это он, младший офицер, рискует ослушаться своего начальника. Будь осторожна.
Мои концерты в Каталонии имели довольно слабый успех. Я играл в Сабаделле, Таррасе и других небольших городах. Единственной положительной стороной этой поездки явился мой скромный гонорар, который как раз вовремя наполнил мой тощий бумажник. Концерт в Барселоне не состоялся. Палау Театер оказался занятым вплоть до середины следующего месяца, а я не мог ждать так долго.
В Барселоне я видел доктора Керогу и его семью. Неземная донья Филомена, о которой я так много рассказывал тебе, очень больна и ей становится все хуже. Небеса готовы принять этого ангела, который прожил на земле более семидесяти лет.
Я встретил молодого гитариста, ученика Фортеа, с которым познакомился несколько лет тому назад через Карлоса Вергера, профессора гравирования Королевской Академии Изящных Искусств. Молодой музыкант начал свою карьеры при зале Моцарта в Барселоне. По моему мнению, он не готов, чтобы играть на публике, но он хочет дать свой первый концерт и поэтому пришел повидать меня. Я переложил «Легенду» Альбениса, которую все играют в транскрипции этого композитора, Дона Северино Гарсиа. Итак, молодой гитарист попросил меня разучить ее с ним, он хочет сделать ее своей пьесе де резистелие на своем предполагаемом концерте. Каждое утро, около  восьми часов, он приходил ко мне в пансион, чтобы повторить программу и в особенности «Легенду». Однажды он упомянул  о том, что театральная касса продала еще очень мало билетов. Я предложил ему принести две дюжины, чтобы распространить их среди моих друзей. Конечно, я не стану брать за них деньги. Они стоят достаточно дешево, так что расход будет незначительным.
В день своего концерта парень очень нервничал и чувствовал себя неуверенно. Трудные пассажи он играл очень плохо. По окончанию концерта я подошел к нему. Он был расстроен.
- Какой Вы счастливый, Андрес, - сказал он мне.
- Почему? – спросил я.
- Посмотрите, как мало публики я собрал. Когда играете Вы, то зал полон.
Я не мог удержаться от мысли, что даже удача не может сделать имя посредственным артистам. Заметь, дорогая Аделаида, что я не называю его имени.
Я, конечно, знаю, что корабль, идущий в Южную Америку, останавливается в Кадисе, и  уже составил план нашей встречи. Прошло несколько лет после того, как я играл в Кадисе, так что вряд ли кто-нибудь узнает меня. Я сяду в поезд за четыре или пять дней до отплытия корабля и зарегистрируюсь в пансионе под чужим именем. Дай мне знать, имеется ли около вашего дома охранный пост. Может быть, мы сможем поговорить через какую-нибудь решетку. Я полагаю, что вокруг большого дома может оказаться сплошная стена. Боюсь только, что какой-нибудь прохожий увидит нас и сообщит твоим родителям.
Проверь преданность тебе Алехо и его жены. Было бы лучше всего, если бы она открыла какую-нибудь заднюю дверь и впустила меня, таким образом, мы могли бы поговорить, пока она караулит. Выясни эту возможность как-то похитрее и дай мне знать. У тебя вполне достаточно времени – два месяца до моего отъезда на корабле из Кадиса.
Я так изголодался по тебе, что не могу сосредоточиться ни на чем другом, как только на мыслях о тебе. Когда я нахожусь с друзьями, я внезапно замолкаю и вспоминаю твои глаза, твой голос. Они спрашивают меня, не сплю ли я с открытыми глазами. Короче, любимая, ты центр всего моего существования.
Когда я хочу успокоиться, то именно твое письмо и перечитываю. Друзья рассказали мне на днях такую историю: Молодой человек безумно влюбленный, сказал своей возлюбленной: «Я люблю все, что касается тебя, люблю даже твою тень. А ты, любимая, что ты больше всего любишь во мне?» И девушка ответила: «Твой хороший вкус». Нравится тебе, Аделаида, эта девушка?
Вот на сегодня и все; я очень озабочен тем, чтобы это письмо дошло до тебя. Это мое первое письмо. Номеруй свои тоже.
                                           Андрес.
ГЛАВА 31.
Вернувшись в Мадрид, я был очень рад встретить своего друга Гаспара Кассадо. Он приехал после концертов в Овьедо и Хихоне и остановился на два дня в Мадриде перед отъездом домой в Барселону.
Когда-то мы говорили с ним, что хорошо бы провести несколько дней в Гранаде. Гаспар никогда не был в этом прекрасном андалузийском городе.
- Собираешься ли ты дать концерт в ближайшее время? – спросил я.
- Нет.
- Тогда не хочешь ли провести недели три в Гранаде?
- В Гранаде? Да я откажусь от полдюжины концертов ради такого случая.
- Браво! Пойдем на центральную телефонную станцию, и сообщи моим друзьям о нашем приезде.
Я вызвал Мигеля Серона, моего друга детства, того, кто помог мне приобрести мою первую гитару, эту старую гитару Феррера, на которой я упражнялся за спиной моего дядюшки. Я сообщил Мигелю мой план: Гаспар и я дадим в Гранаде три концерта в Центре Искусств.
- …И пусть президент клуба не думает, что мы будем требовать вознаграждение. Все, что мы хотим – окупить дорожные расходы и оплатить пансионат. Эти гроши легко собрать от трех концертов в маленьком Альгамбра Палаце. Что ты думаешь по этому поводу, Мигель?
- Да, да. Приезжайте: это легко будет устроить.	
Хорошо, - Я стал давать ему советы, в которых, это было мне известно, он не нуждался. – Проси членов нашей группы помочь тебе, и пусть они не мешкают. Прежде всего, постарайтесь заполучить маленький театр бесплатно с освещением и капельдинером вдобавок. И позаботься о хорошей рекламе. До свидания. Буду ждать от тебя известий.
Однако в нашем юношеском оптимизме мы забыли одну существенную деталь. Внезапно Гаспар хлопнул себя по лбу:
- Ой! А кто же будет аккомпанировать моей виолончели? Пианист-профессионал не согласится играть за мифическое вознаграждение, особенно, если он уже приглашен играть на эти вечера.
- Бог мой! Ты прав.
Мы замолчали и лихорадочно соображали, но всего лишь несколько минут. Одно и то же пришло нам на ум одновременно.
- Габриэль Абреу!
Абреу был молодой мадридский архитектор, который страстно увлекался музыкой и серьезно занимался роялем. Пианист непрофессионал даже лучше подходил для такого непредвиденного случая. Кроме того, его финансовое положение не было, мягко выражаясь, затруднительным. Мы были уверены, что он присоединится к нам, и пригласили его.
Конечно, он будет играть с нами, был его ответ. Более того, если концерты не покроют наши расходы, что маловероятно, то заботу об этом он берет на себя.
- Спасибо, Габриэль, сказал я ему, - Мои друзья в Гранаде обеспечат аудиторию. Они там достаточно изголодались по музыке. Имя Гаспара становится известным в провинции и Вы,  с Вашим талантом и индивидуальностью, будете способствовать нашим общим успехам. Мы не можем рассчитывать ни на то другое, как только на успех.
Сообщения Серона были также обнадеживающими. Еще до того, как закончилось расклеивание афиш, все билеты, исключительно в силу нашей репутации, были распроданы.
Одним ранним утром мы сели в экспресс Мадрид – Севилья, который проходил через город  Баэца, где следовала пересадка на Гранаду. Путешествовать приходилось по дорогам, принадлежавшим двум различным компаниям, между которыми происходил спор из-за прав и привилегий. Андалузийцы есть андалузийцы, и южная компания решила проучить своего конкурента. Каким образом? Путем создания различных неудобств для пассажиров, прибывших с севера. Они отправляли поезд в Гранаду как раз в тот момент, когда поезд с севера приходил в Баэцу. Неважно, что пассажиры бегали, торопились, отчаянно кричали, но не смогли сесть в поезд, уходящий на юг. Поезд прошел перед их глазами среди грохота, звонков, свистков и, как бы жестоко шутя, выпуская струю черного дыма. Очень жаль. Наш поезд с севера опоздал как всегда. Андалузийские поезда приходят и уходят во время. Это пассажиры должны запомнить раз и навсегда.
У нас не было другого выхода, как погрузить наши инструменты и чемоданы в ветхий экипаж и отправиться в Баэцу в поисках ночлега. Мы позвонили в Гранаду в Центр Искусств и сообщили, что выедем утренним поездом. Там были разочарованы, узнав, что мы не приедем в этот день.
Мы ничего не потеряли от вынужденной остановки в историческом Баэце, или Биесе, как его называли сарацины столетия назад. Мы имели прекрасного гида в лице нашего архитектора Габриэля Абреу. Он повел нас смотреть старые улицы, площади, памятники и руины, остатки великолепия некогда могущественной цитадели, прозванной Ястребиным Гнездом, и расположенной высоко над Гвадалквивиром, откуда открывался захватывающий дух вид на зеленеющие у ее подножья равнины.
Когда на следующее утро мы пришли на вокзал, часы на платформе показывали время отхода нашего поезда. Подготовка к отправлению поездов на провинциальных железнодорожных станциях была очень комичной. Сперва начальник станции дергал язык колокола, и раздавались три отчетливых, угрожающих звонка. Вскоре железнодорожный служащий начинал бегать как сумасшедший, вдоль платформы, звоня резким ручным колокольчиком. Тоже никакого изменения. Этот же человек дико крича: «Пассажиры, садитесь в свой поезд!», начинал страстно захлопывать двери вагонов. Проходило еще некоторое время, но надо было быть терпеливым. Наконец, начальник станции занимал стратегическое положение в центре платформы и изо всех сил выдувал длинные пронзительные трели. Еще несколько минут ожидания с затаенным дыханием и, выстреливая с обоих боков струи горячего пара, паровоз начинал двигаться, жалобно взывая и скрипя во всех точках сочленений, пока, наконец, колеса, преодолев инерцию, не перекрывали своим грохотом весь окружающий шум. Из-за всей этой чепухи при отправке, прибытие поездов с провинциальных железнодорожных станций задерживалось, по крайней мере, минут на пятнадцать.
Мы приехали в Гранаду усталые, как собаки и умирающие от голода. Мигель Серон и несколько человек из членов Центра Искусств немедленно отвезли нас в отель Париж. Подкрепясь и отдохнув, мы покинули свои скромные комнаты и вышли на улицу. Гаспар жадно осматривал достопримечательности, охая и охая всякий раз, когда мы проходили по наиболее значительным местам. Мы с Габриэлем сдерживали свой энтузиазм, приберегая его для Альгамбры.
- Я думаю, что вы будете иметь полный сбор на всех трех концертах, - радостно сказал нам Мигель. – На первый концерт все билеты проданы. На второй и третий также расходятся быстро. Любителям музыки нравится программа.
Чтобы обеспечить каждому из нас шанс на успех, мы решили начать первый концерт с выступления Абреу, сделать короткий перерыв, а затем должен играть буду я. После продолжительного перерыва, концерт завершит Гаспар, конечно под аккомпанемент Абреу. На следующих двух концертах порядок будет обратным.
Первый концерт в Гранаде был успешным для всех нас троих, как в художественном, так и в финансовом отношении. Может быть публика питала больше сочувствия к нашему артистическому темпераменту, чем восхищалась нашим, все еще незрелым, мастерством артистов-исполнителей. Так или иначе, вечер был удачным.
Вначале, выйдя на сцену, Габриэль Абреу очень нервничал, так как редко выступал публично. Он начал с того, что из-за стремительного темпа сбился в аккордах и арпеджио. Гаспар и я, слушая его из зала, впали в панику. Мы боялись, что публика сочтет себя обманутой и перенесет свое недовольство на всех нас. Более того, мы опасались, что волнение и беспокойство могут отразиться на нашем собственном выступлении. Однако, Габриэль быстро успокоился и обрел уверенность в себе, исполняя сонату Бетховена. Играл он очень непринужденно. Мы вздохнули с облегчением, услышав продолжительные аплодисменты, которыми публика наградила его по окончании выступления. На бис исполнил две сонаты Скарлатти и мазурку Шопена.
Я должен был выступать между обильным фортепиано и тем, что следовало за мной: сочным голосом виолончели, теплым и сильным, который Тито Руффо пожелал бы для себя самого. Тем не менее, мне удалось справиться благополучно, и я даже расслышал одобрительные «Ги» при исполнении произведений Моцарта, Шумана, Сора, Альбениса, Гранадоса, которые были включены в мою программу. Возможно, это относится больше к поэтичности, которую гитара придает этим произведениям, чем к моей интерпретации.
  Героем вечера стал Гаспар со своей виолончелью. Хотя он всегда составлял законченное целое со своим прекрасным инструментом, его улыбающийся дружелюбный вид завоевал ему симпатии публики еще до того, как он начал играть и сразу же после – ее уважение. Взяв первые ноты, он сделался серьезным и повзрослевшим. В его манере присутствовали собранность и чувство собственного достоинства. В волнующих и трудных пассажах он инстинктивно закрывал глаза и, слегка нахмурившись, весь отдавался музыке. Публика слушала его, затаив дыхание и с восхищением. Такие чудесные звуки, издаваемые виолончелью, жители Гранады слушали нечасто. Гаспар поразил и зажег аудиторию. В этот вечер он получил море продолжительных, пламенных аплодисментов.
Гаспар и я сыграли дополнительно две транскрипции для гитары и виолончели – Гранаду и Торре Бермеха, оба Альбениса. В конце нашей программы мы все вместе вышли на сцену. И тут Гаспар поддался своей неблагоразумной привычке обращаться к публике. Он шагнул вперед и произнес небольшую речь, в которой на смеси андалузийского и каталонского наречий благодарил публику за великодушие, горячий прием и сообщал о вещах, которые мы приготовили сверх программы.
Его слова были встречены публикой с сочувствием. Что касается меня, то я кусал губы, так как мне было в одно и тоже время и смешно и досадно.
Следующие два концерта, как и первый, собрали много публики и были так же хорошо приняты. Некоторые из наших друзей предложили, чтобы мы дали четвертый концерт, но я был против.
- Не будем злоупотреблять гостеприимством, - сказал я.
Гаспар и Габриель поддержали меня.
Мои друзья предложил и неандалузийцам, Гаспару и Габриэлю, осмотреть наиболее интересные места города, посетить его сказочные виллы и встретиться с местными знаменитостями. Куда бы они ни пошли, они всюду были окружены восторженными молодыми людьми и прекрасными девушками. Было интересно видеть их обоих, не находящих слов, чтобы выразить свой восторг при виде Альгамбры, Генералифе и самых живописных уголков и закоулков Альбаисин, а также других мест, «обязательных» для артистов и поэтов, приезжающих в Гранаду.
Мы не рискнули услышать сказанные, хотя бы уклончиво, слова, которые услышал в Гранаде в прошлом веке поэт Зорилья: «Бард, убирайся», когда он злоупотребил оказанным ему гостеприимством. Мы сели в дневной поезд и вернулись в Мадрид. В купе с нами оказались два иностранных туриста, возвращающихся после первого посещения Гранады. Один из них, который лучше говорил по-испански, выразил их общий восторг такими словами: «Я сам из Амстердама, прекрасного города, но, посмотрев Гранаду, жалею, что не родился там». На это пассажир, местный житель, слышавший наш разговор, высказался с изобилием андалузийского акцента:
- Что касается меня, сударь, то… Я бы умер от стыда, если бы вы родились в Гранаде.
Мы все расхохотались. Шовинистически настроенный уроженец Гранады сошел на следующей станции, в Баэцае. Надев шляпу набекрень, он повернулся от двери и попрощался с нами олимпийским жестом:
- С Богом. Желаю приятного путешествия, - но в то же время, глаза его выражали сожаление, так как сам он никогда не стал бы уезжать за пределы Гранады ни ради Мадрида, ни ради даже целого мира.
В пансионе Марласка, который к этому времени стал фактически моей резиденцией в Мадриде, меня ожидали два письма. Одно из них было срочным вызовом от Куесадо, моего импресарио, второе от Аделаиды. Нет надобности говорить читателям, которое я открыл первым.
Ее письмо начиналось сердито, даже агрессивно и оканчивалось нежно.
Она сообщала мне, что окна ее дома в военном городке в Кадисе расположены настолько высоко, что мы должны будем кричать друг другу, если я собираюсь разговаривать с ней, стоя на улице, согласно моему плану. О том, чтобы видеться с глазу на глаз без ведома родителей, не может быть и речи. Мне пришло в голову блестящая идея: купить пару пикадорских стремян, таких, чтобы на них можно было поставить ногу. Солидная поддержка, подумал я. Я привяжу к стременам крепкую веревку и пропущу ее через один из оконных засовов. Таким образом, я могу встать на стремя и сократить расстояние, отделяющее меня от окна Аделаиды… и ее губ.
Ее ответом на это было категорическое «нет»! Отворить ночью окно и разговаривать с мужчиной – безумие. На следующее утро весь Кадис, так же, как и ее семья, и друзья услышат об этом, и она будет обесчещена, не говоря уже о том, что придется перенести жене Алехо за то, что она помогла встрече в качестве «дозорной».
«Самое лучшее выйти мне на балкон утром или после полудня, мы условимся насчет времени, и ты будешь проходить мимо меня по улице. Мы будем глядеть друг на друга, и разговаривать глазами», - было ее предложение. Мы больше не упоминали об этом в письмах, но… У меня был свой план.
В своем письме Кесада сообщал мне, что его компаньон в Буэнос-Айресе господин Грасси хочет, чтобы я дал свои концерты раньше намеченного срока. Нет смысла ждать, когда концертные аудитории растратят свои деньги на другие концерты, о которых уже объявлено: знаменитые звезды будут предшествовать, если я не передвину даты своих концертов.
- Когда я должен отплыть? – спросил я Кесаде при встрече.
- В середине июля, - ответил он, - и Грасси просит восемь различных программ.
- Восемь различных программ? – повторил я в замешательстве, думая о том, откуда я достану более ста произведений? Репертуар гитары давал достаточно материала лишь для двух концертов.
- У меня Ваш обратный билет, - продолжал Кесада, - Класс «люкс» на пароходе «Королева Виктория».
Этот «люкс» был рекламным трюком пароходной компании. Если это был «люкс», то что же из себя представлял третий класс?
- Я бы хотел  отплыть из Кадиса, - сказал я. – Какая разница? Пароход останавливается там перед тем, как пересечь Атлантику.
Он состроил гримасу и, будучи хорошим импресарио, поинтересовался, не договорился ли я играть в Кадисе, как это было без его участия в Гранаде.
- У вас запланировано выступление в Кадисе? – спросил он.
- Напротив. Я не хочу даже, чтоб знали о моем приезде. – Таким образом, я и моя невеста сможем проститься без вмешательства ее родителей. Они не одобряют ее выбор.
- Это нарушит гласность, которую мы хотели придать Вашему отъезду, для того чтобы известия достигли Буэнос-Айреса. Это смогло бы помочь Вам там.
- Поверьте мне, сеньор Кесада, - начал доказывать я, - успех моей поездки должен зависеть не от скромных заметок о моем отъезде, которые поместят пресса Мадрида или Барселоны, а от приема, который я и моя гитара встретим в этих странах от неискушенных посетителей моих концертов.
Он улыбнулся и под конец согласился со мной. Перед тем, как уйти, он дал не совет:
- Перед отъездом приготовьте все бумаги, которые Вам будут необходимы для получения визы в Аргентинском консульстве. Могут быть различные затруднения. Используйте любые связи.
Я вспомнил об одном своем знакомом Роберто Лавальере, аргентинском дипломате, который несколько лет назад предлагал мне свою помощь в случае, если я когда-нибудь надумаю посетить его страну. Я узнал, что он был теперь карго д'аффер /поверенный в делах -  фр./ своего посольства.
Я написал ему записку, напоминая о наших встречах в студии Бакарисеса и т.п. и в нескольких строках объяснил, по какому делу мне нужно его видеть. Ответ пришел незамедлительно: он назначал мне свидание через два дня. Мы встретились, и он написал на моем паспорте: «Весьма уважаемый друг нашего посольства», подписался и приложил печать. Одно это избавило меня от поездок в Малагу, Хаен, Линарес, Кордову и т.д. для получения сведений, подтверждающих: что ни мои родители, ни деды с бабками никогда не болели венерическими болезнями, умственными расстройствами и не подвергались тюремному заключению; что вся семья на хорошем счету у полиции тех городов, где она когда-то проживала; кроме того, требовалась гарантия банка в Буэнос-Айресе относительно платежеспособности фирмы, ангажировавшей меня и подтверждение наличия обратного билета. Я был очень благодарен моему приятелю Лавальеру за избавление меня от всей этой ужасной кутерьмы.  Я поблагодарил его в письме, написанном на борту самолета.
Лавальер не остановился на этом. К своей официальной визе он добавил несколько рекомендательных писем к некоторым наиболее значительным лицам в Буэнос-Айресе. В письме, которое было адресовано мне, он писал: «Я уверен, что мои друзья обеспечат Вам теплый прием и разделят вместе со мною удовольствие слушать гитару, превращенную Вами в великолепный концертный инструмент». Письмо заканчивалось следующими словами, которые ясно говорили о причине такого внимания по отношению ко мне: «Я говорил о Вас на коктейле с герцогом Бивоном. Вы имеете в нем прекрасного друга». Письма Лавальера, конечно, очень помогли мне в Буэнос-Айресе.
ГЛАВА 32.
В дни предшествующие моему отъезду из Испании, переписка с Аделаидой сделалась регулярной, благодаря верности Алехо и его жены, которые заботились о том, чтобы получать мои письма и отправлять мне письма Аделаиды. Ее письма становились все более нежными, а мои все более страстными.
То было время появления репертуара для гитары. Впервые композитор, который не был гитаристом, написал для гитары пьесу. Это был Фредерико Морено Торроба, музыкальная поэма которого была исполнена впервые Национальным Симфоническим Оркестром под управлением маэстро Арбоса. с Морено Торробой меня познакомил первый скрипач оркестра сеньор Франкес. Не нужно было много времени для того, чтобы стать нам друзьями, а ему согласится с моим предложением, написать что-либо для гитары. Через несколько недель появилось легкое, но поистине прекрасный «Танец» в Е-Мажор.
Несмотря на недостаточное знание сложной гитарной техники, он сумел подойти к ней исключительно благодаря своему чутью и, к моей великой радости, произведение вошло в репертуар. Этот успех побудил Мануэля де Фалья написать свое прекрасное «Хомаж», а Хоакина Турина – свою великолепную «Севилиану». Затем Торроба снова взялся за перо и сочинил для гитары изящную сонатину, посвященную мне и являющуюся следующим сокровищем нашего репертуара. Вышеупомянутый «Танец» в Е-Мажор со временем стал частью сюиты «Кастельяна» Торробы, соединяя остальные компоненты сюиты: Фандангильо и Арада; эти две вещи Торроба написал после своего возвращения из Южной Америки. Но… вернемся к моим последним дням  в Испании.
За четыре дня до отплытия корабля «Королева Виктория» из Кадиса, я приехал поездом в этот андалузийский город. Под именем Антонио Фернандеса я снял комнату в тихом и скромном пансионе. Из Мадрида я оповестил Аделаиду о моем намеченном приезде и даже установил время нашей первой встречи - в час пополуночи.
И вот я на пути к ее дому расспрашиваю прохожих о дороге. Насколько я помню, дом этот был единственным зданием на каменном фундаменте. Я обошел вокруг него, чтобы увидеть открытое окно. Маленькая ручка Аделаиды показалась в одном из них и выбросила тонкий конверт. Я быстро поднял его и отошел за угол, чтобы прочесть при свете уличного фонаря.
Андрес,
Я очень волнуюсь. Нам не удастся поговорить. Если моя мать обнаружит, что меня нет в комнате, она поднимет тревогу и разбудит отца. Я содрогаюсь при мысли о том, что может из этого произойти. Пожалуйста, уходи. Брось мне записку с твоим адресом, и я завтра пришлю Алехо к тебе в пансион. Прощай. Люблю.
Я подбежал к окну и тихо свистнул, вызывая ее. Спустя непродолжительное время она ответила. Я уже распаковал свои стремена и бросил ей веревку, привязанную к одному из них, по направлению к стальной решетке.
- Привяжи эту веревку к окну двумя узлами, - прошептал я так громко, насколько это было возможно. – Теперь привяжи другую, - я бросил ей вторую веревку. Она привязала. Я шагнул на нижнее стремя, ближайшее ко мне, схватился за решетку и ступил на второе, ступенькой выше.
- Благодарение Богу, я снова могу видеть тебя! Но подожди! Я пришел готовый ко всему. – С этими словами я вытащил из кармана маленький ручной фонарик и направил луч на ее прекрасное лицо.
Я долго смотрел на нее и, наконец, наши губы встретились. Усевшись на окно, я собирался оставаться в таком положении целую вечность, но, увы, двое пьяных проходили мимо.
- Га! Бродяга. Давай обрежем веревку и спустим его вниз.
- У нас нет ножа.
- Тогда позовем ночного сторожа.
- Верно. Дурак, кто стремится забраться в этот дом, протискиваясь через оконную решетку. Ха, ха, ха…
Они были слишком пьяны, чтобы привести свою угрозу в исполнение, но этот инцидент привел Аделаиду в полное смятение.
- Андрес, пожалуйста! Спускайся вниз скорее!
Я спустился, но больше для ее спокойствия, чем из страха быть обнаруженным.
- Я не могу развязать узлы! – прошептала она, плача. Конечно, она не могла. Мой вес крепко затянул их.
- Позови Алехо! – почти завопил я.
- Боже мой! Какой позор! И в такой час! – хныкала она, скрываясь из виду.
Я остановился у угла дома и смотрел в окно, чтобы проверить, удалось ли им отвязать веревку. Через несколько минут я услышал звяканье стремян о стальную решетку. Наконец, они подняли их.
Я направился обратно к своему пансиону, но, оказывается, забыл и дорогу и название улицы, на которой он находится. В течение почти трех часов я кружил по маленьким площадям и извилистым старым улицам Кадиса. В первый час я себя чувствовал так, как если бы вернулся с другой планеты, причем, мои ноги шли сами собой ад каприче, а мои мысли и сердце были все еще прикованы к лицу моей любимой, ее взгляду и губам.
Уже начинался рассвет, когда я, наконец, узнал одну из улиц и добрался до пансиона и позвонил в колокольчик семь или восемь раз. Никто не открыл мне. Я решил пройти дальше к гавани и подождать, пока не откроется какое-нибудь из портовых таверн.
Наконец, одна из них подала признаки жизни, я спросил поджаренный хлеб, стакан местного бренди и просидел, погруженный в свои мысли, до тех пор, пока часы по соседству не пробили восемь, и я отправился в свое скромное жилище. Проснулся я довольно поздно, разыскал служанку и, уговорив ее, с помощью щедрых чаевых, послал за Алейо с коротким сообщением, что «его ожидает приятель из Мадрида». Он поймет, кто этот «приятель».
Часа через два в пансионе появился Алехо, необщительный мужчина с весьма ограниченным лексиконом. Его сдержанные и скупые ответы создавали у меня впечатление, что он заставляет других расплачиваться за повиновение деспотическим шефам в годы своей военной службы. Это было видно по его механическому жесту почтения, когда в разговоре изредка упоминались капитан или полковник и по его внезапному переходу к авторитетному тону, когда он несколько раз ссылался на сержантов, капралов или несчастных рекрутов.
Мы долго обсуждали с ним возможность моего прощального свидания с Аделаидой без риска подвергнуться опасности, которая грозила нам прошлой ночью. Мы сошлись на том, что нет другого пути, как только последовать моему первому плану, придти в дом после полуночи и провести несколько минут в разговоре со своей невестой под любезным покровительством его жены. После уточнения нескольких дополнительных предосторожностей, он окончательно согласился.
Я вручил ему маленький конверт и попросил не вскрывать его до прихода домой. В конверте были вложены триста пезетас и записка с просьбой купить для его жены хороший подарок от меня и Аделаиды.
Я не могу описать душевное волнение, охватившее меня при этом прощании. Горе из-за необходимости оставить мою возлюбленную, неуверенность в том, что меня ожидает за океаном, который разъединяет меня с моей страной, мысли о будущем моей матери в том случае, если мое турне потерпит неудачу, думы о приезде в новую страну после семнадцати дней морского пути, где я не буду встречен друзьями и любимой.
Войдя на корабль, я бросил вещи в каюту и с комом в горле поднялся на палубу, ожидая отплытия. Люди кричали с пристани обычные слова: «Адье… Бон Вуайяж …/добрый путь – фр./, привет такой-то… Не забывайте нас… Приезжайте скорее обратно…!» Я ушел в тихое место и оттуда наблюдал, как окутанный в туман берег Кадиса постепенно становится полоской серой ленты на горизонте.
Я не мог далее сдержать слезы. Я плакал тихо, стараясь унять внутренний голос, который шептал мне: «Вернись!» Внезапно я усомнился в результате своего путешествия, в его истинной цели и честности моих доверенных лиц, в тишине, красоте моря и неба, корабля, всего!
Голос позади вернул меня к действительности.
- Тяжело покидать дом, не правда ли? – сказал кто-то тихо и мягко.
Я быстро обернулся и увидел старого господина, доброжелательного и вместе с тем державшегося с большим достоинством.
- Успокойтесь, молодой человек, и верните себе хорошее настроение. Вам оно необходимо, чтобы выиграть сражение там, за океаном. Я знаю Вас, хотя никогда не слышал Вашу игру. У Вас есть друзья и поклонники, которые ждут Вас в Буэнос-Айресе и, простите, если я прочел ваши мысли.
Я нарушил тишину, последовавшую за его словами. Благодарю Вас, сударь, за вашу поддержку. Это первый раз, что я покидаю Испанию. Я не пессимист, но я оставил любимых мною людей и тех, кто нуждается во мне. Я думал о них.
Старый господин остановил на мне свой дружелюбный взгляд.
- Разрешите мне представиться, - сказал он после некоторого молчания. – Мое имя Хуан Мартинес Роиг. Я живу в Тукумане в Северной Аргентине. Я тот, кого Вы называете преуспевающим бизнесменом. Позвольте мне быть Вашим первым другом в Новом Мире.

                                                                                         Андрес Сеговия
28 – IV- 1976 г.
Мадрид